Донесение российского посланника в Корее д.с.с. Павлова.

Шанхай, 16-го февраля 1904 г.

Из отправленных мною из Шанхая телеграмм вашему сиятельству уже известно об обстоятельствах, при коих совершился выезд Императорской миссии из Кореи. Считаю своим долгом в настоящем донесении несколько подробнее изложить события, предшествовавшие и сопровождавшие означенный выезд.

После 18-го января, когда мною получена была через Порт-Артур последняя телеграмма вашего сиятельства, заключавшая разрешение передать корейскому императору о сочувственном отношении Императорского правительства к заявлению Кореи о сохранении нейтралитета в случае столкновения между Россией и Японией, мною был отправлен как в Петербург, так и в Порт-Артур целый ряд телеграмм, в коих я извещал о непрерывно продолжавшихся подготовительных мероприятиях японского правительства, все более и более подтверждавших его решение в самом ближайшем будущем приступить к военным предприятиям на корейской территории.

Так телеграммами от 18-го и 19-го января 1 я сообщил о выгрузке в Мазанпо зафрахтованными японским военным ведомством пароходами весьма большого количества ячменя и телеграфных принадлежностей и об устройстве на берегу пролива Алексеева и бухтой Сильвия обширного склада угля и провианта.

23-го января я телеграфировал о полученном мною безусловно достоверном известии о том, что находившийся с весны минувшего года в городе Инчжоу японский консульский агент вместе с состоявшими при нем полицейскими чинами и жандармами, а равно все проживающие в Инчжоу и окрестностях частные японцы спешно выехали оттуда и направились к Пеньяну.

Телеграммой от 24-го января я сообщил о распространившемся слухе о том, что дипломатические сношения между Японией и Россией якобы уже прерваны, и что японскому посланнику в Петербурге будто бы уже предписано немедленно выехать из пределов России.

Наконец, 25-го января мною были отправлены две телеграммы с известием о состоявшейся высадке японских войск в Мазанпо, о занятии ими тамошней корейской телеграфной станции, о повреждении вслед за тем, очевидно, японцами же, всех корейских телеграфных проводов, за исключением линий на Чемульпо и Мокпо, и о полученном мною сведении о том, что японская эскадра, повидимому державшаяся вблизи порта Мокпо, получила приказание идти к устью Ялу, и что высадка значительных японских сил в Чемульпо назначена на 28-е января.

Все эти телеграммы принимались к передаче японской телеграфной станцией в Сеуле, которая выдавала на них обычные расписки; но неполучение мною с 19-го января ни одной ответной телеграммы ни из Петербурга, ни из Порт-Артура, ни от нашего вице-консула в Фузане, которому мною было поручено немедленно осведомлять меня по телеграфу о всех движениях японцев на юге Кореи, я имел все основания подозревать, что как подаваемые мной телеграммы, так и получавшиеся в Сеуле на мое имя японским телеграфом по назначению не передавались, или во всяком случае умышленно задерживались.2

Усматривая в совокупности перечисленных выше фактов весьма серьезный и тревожный симптом, - так как они во всяком случае служили положительным указанием на окончательное решение японского правительства безотлагательно привести в исполнение план военной оккупации Кореи, независимо от того или иного исхода переговоров с нами, - я 25-го января вызвал в Сеул командира стоявшего в Чемульпо крейсера первого ранга «Варяг», капитана первого ранга Руднева, и, по соглашении с ним, решил на другой же день отправить в Порт-Артур находившуюся в Чемульпо канонерскую лодку «Кореец», дабы осведомить о всем происходившем, отправив вашему сиятельству по нашим линиям телеграммы, относительно передачи коих по японскому телеграфу я имел основание сомневаться и переслать казенную почтовую корреспонденцию.

Вместе с тем я счел своим долгом ознакомить капитана первого ранга Руднева  с положением дел и указать ему на необходимость соблюдать крайнюю осторожность и быть готовым ко всяким случайностям.

На следующий день, 26-го января, в 4 часа пополудни канонерская лодка «Кореец», получив нашу корреспонденцию, доставленную на нее с одним из казаков вверенной мне миссии, снялась с якоря и пошла по назначению. При выходе из рейда, за островом Идольми, она встретила входившую в Чемульпо японскую эскадру состоявшую из шести крейсеров и 8 миноносцев, за которыми шли три больших японских транспорта с войсками. Поравнявшись с японским крейсером «Асама» на котором был поднят адмиральский флаг, командир «Корейца» вызвал караул для отдания японскому адмиралу обычной воинской почести. Со стороны японцев надлежащего ответа не последовало, а вместо того крейсер «Асама» повернул и стал видимо преследовать нашу лодку. Вслед затем ее окружили миноносцы и сделали три выстрела минами Уайтхеда. Первые две мины прошли в незначительном расстоянии под кормою нашей лодки, а последняя направлялась прямо в середину борта, но, очевидно в следствии неисправности, затонула в расстоянии 4 сажень от «Корейца», не причинив ему вреда. Командир «Корейца», капитан 2-го ранга Беляев, согласно представленному им мне объяснению, не считал себя в праве открыть огонь в пределах рейда, который был официально объявлен нейтральным и на котором находились другие иностранные суда, и вернулся на место стоянки.

О всех сих обстоятельствах мне в тот же вечер было донесено как нашим вице-консулом в Чемульпо, так и командиром крейсера «Варяг». Но прежде, чем я мог что-либо предпринять, разыгрались события, сделавшие всякие дипломатические меры в Сеуле совершенно бесполезными и даже невозможными.

Уже в течении ночи было высажено с японских транспортов около трех тысяч войска различных родов оружия, и около половины этого числа к утру 27-го января успело прибыть в Сеул и разместились в различных частях города, по преимуществу по близости казарм корейских войск. Последние, а равно и все вообще корейские власти, как впрочем и можно было этого ожидать, не выказали ни малейшего сопротивления. Среди корейского населения распространилась паника; множество чиновников стало поспешно выезжать из города и вывозить свои семьи. Японское население, напротив, было охвачено крайним возбуждением; распространился тревожный слух, что в этот вечер опьяненная толпа японцев произведет открытое нападение на Императорскую миссию и дома русских подданных. Последние обратились ко мне, прося дать им убежище. Я немедленно распорядился о размещении их частью в главном здании Императорской миссии, частью в доме нашей духовной миссии. В то же время я сделал распоряжение о том, что бы вся находившаяся при миссии морская охранная команда, половина коей до тех пор помещалась в нанятом мной частном доме, сосредоточилась в самой миссии.

Между тем в Чемульпо подготовлялась трагическая развязка предшествующего инцидента с лодкою «Кореец».

В семь часов тридцать минут утра командиры стоявших на рейде иностранных военных судов, английского крейсера «Talbot», французского «Pascal», итальянского «Elba» и американской канонерской лодки «Vicksburg», получили от начальника японской эскадры, контр-адмирала Уриу, официальное сообщение, в котором заявлялось о начавшихся уже враждебных действиях между Россией и Японией и о сделанном русским военным судам приглашении уйти с рейда не позже 12 часов дня, под угрозой в противном случае атаковать их на самом рейде, и предлагалось иностранным военным судам, в случае если бы русскими судами не было исполнено предъявленное им требование, в свою очередь оставить рейд не позже 4 часов пополудни.

Получив это сообщение, командиры иностранных судов собрались на крейсере «Pascal» для совещания, на которое пригласили также капитана 1-го ранга Руднева.

Только когда последний находился уже на французском крейсере, ему был доставлен в запечатанном конверте, через посредство японского консула и Императорского вице-консула в Чемульпо, упоминаемый в сообщении, обращенном к иностранным командирам, вызов от имени японского адмирала. Копия с этого документа при сем представляется.

На совещании все иностранные командиры, за исключением американского, решили послать японскому адмиралу протест против нарушения им нейтралитета корейского порта, но в то же время предупредили капитана первого ранга Руднева, что если «Варяг» и «Кореец» не уйдут с рейда до 12 часов дня, то они, в видах собственной безопасности, принуждены будут удалиться.

В виду такого заявления, командир крейсера «Варяг» решился принять бой вне рейда, дававший ему, хотя и более, чем слабые, шансы прорваться, и за несколько минут до полудня, вместе с лодкой «Кореец», снялся с якоря и пошел навстречу японской эскадре, удалившейся с рейда на рассвете и державшейся в расстоянии 5 миль от лежащего у входа на рейд острова Иодольми.

Ровно в 12 часов с японского адмиральского судна «Асама» был сделан в крейсер «Варяг» первый выстрел, на который оба наши судна немедленно стали отвечать. Продолжавшаяся целый час канонада была отчетливо слышна в самом Сеуле.

В 1 час дня «Варяг» и «Кореец» возвратились на рейд и стали на якорь, дабы осмотреть и насколько возможно исправить полученные повреждения, в расчете возобновить бой до 4 часов дня.

На лодке «Кореец» обнаружены лишь совершенно незначительные повреждения и никаких потерь в людях. Крейсер «Варяг», напротив, пострадал весьма сильно. Убедившись, что вступать в бой совершенно невозможно, и не желая с другой стороны, чтобы вверенные его командованию два наших судна сделались добычей японцев, капитан первого ранга Руднев решил воспользоваться данным ему командирами французского, английского и итальянского крейсеров согласием свезти наши команды на означенные иностранные суда, дабы затем уничтожить «Варяг» и «Кореец» посредством взрыва. План этот был в точности приведен в исполнение по отношению к лодке «Кореец», которая ровно в 4 часа пополудни была взорвана и погрузилась, распавшись на 3 части. Что же касается до крейсера «Варяг», то вследствие убедительного ходатайства командиров тех же иностранных судов о том, чтобы не взрывать его, в виду опасности, с которой взрыв был бы сопряжен для стоявших весьма близко к «Варягу» крейсеров «Talbot» и «Pascal», было решено ограничиться окончательным приведением в негодность орудий, котлов и машины, производством пожара и затоплением крейсера. Соответствующее распоряжение было заблаговременно передано командиром лодки «Кореец» капитану прибывшего накануне в Чемульпо парохода общества морского пароходства Китайской-Восточной железной дороги «Сунгари», офицеры и команда коего были свезены перед тем на английский крейсер «Talbot»; как «Варяг», так и «Сунгари», объятые пламенем, окончательно погрузились уже после заката солнца.

С самого момента, когда командир крейсера «Варяг» съехал с крейсера «Pascal» с решением принять вызов вступить в бой с неприятелем, командиры французского, английского и итальянского военных судов выказывали к нашим морякам не скрываемое сочувствие и восторженное удивление по поводу предпринятого ими геройского подвига. Когда наши суда, снявшись с якоря, идя навстречу врагу, проходили мимо сказанных иностранных крейсеров, стоявшая на последних во фронт команда провожала «Варяга» и «Корейца» громкими кликами «ура», а на итальянском крейсере «Elba» хор военной музыки играл наш национальный гимн. По возвращении же наших судов после боя на рейд, со всех трех иностранных судов немедленно были посланы шлюпки с офицерами для подания помощи раненым и снятия прочей уцелевшей команды, причем командир крейсера «Pascal», капитан 2-го ранга Senes, лично прибыл на «Варяг» и горячо приветствовал капитана 1-го ранга Руднева и его команду. Командир американской канонерской лодки «Vicksburg» прислал, в свою очередь, одну шлюпку с врачем, предложившем медицинскую помощь, но в то же время заявившим от имени своего командира о невозможности принять кого-либо из наших людей на американское судно, за неимением надлежащего для себя разрешения.

Командир «Варяга» в виду сего отклонил всякие услуги американских моряков и наши команды были размещены на трех иностранных крейсерах. На французском крейсере «Pascal» поместились оба наших  командира, капитан 1-го ранга Руднев и капитан 2-го ранга Беляев, 8 офицеров и вся команда с лодки «Кореец», 160 человек и 6 офицеров, два кондуктора и 61 нижний чин с крейсера «Варяг»; на английском крейсере «Talbot» - 6 офицеров и 268 нижних чинов с «Варяга», а на итальянском крейсере «Elba» - остальные 6 офицеров и 170 нижних чинов команды «Варяга». Кроме того, на крейсере «Talbot» были приняты все офицеры и команда затопленного парохода «Сунгари».

Во время нахождения моего на крейсере «Pascal», после отъезда миссии из Сеула, я был личным свидетелем того, с каким сочувствием и заботливостью относились к нашим морякам командиры, офицеры и команды всех трех вышеназванных иностранных судов, стараясь окружить их всеми возможными удобствами и вниманием.

В то время, когда в Чемульпо происходили описанные выше события, в Сеуле получались о них лишь неопределенные, отрывочные и крайне противоречивые известия, передаваемые частью по телефону, частью краткими неясными телеграммами. Только поздно вечером с последним поездом мне было доставлено с нарочным от нашего вице-консула Поляновского письмо, заключавшее довольно обстоятельное описание происшествий этого памятного дня. Надв. сов. Поляновский между прочим сообщал, что возбуждение японского населения в Чемульпо достигло к концу дня крайних пределов; опьяненные толпы японцев, в коих принимали участие их солдаты, производили враждебные демонстрации у домов русских подданных и пытались силой вторгнуться в небольшой дом, который был занимаем нашим вице-консулом, что вынудило последнего перейти самому и перенести архив вице-консульства, а также собрать всю русскую колонию в Чемульпо в доме агентства нашего пароходства Китайско-Восточной ж.д., как наиболее прочный и вместительный.

Возбуждение среди населения японского квартала в Сеуле под влиянием получавшихся из Чемульпо известий о бое, который, под первым впечатлением, очевидно, представлялся в глазах японцев блестящей победой их оружия, было не менее сильно. Но благодаря отдаленности японского квартала от дома Императорской миссии и благодаря тому, что все проживавшие в различных частях города русские подданные заблаговременно были сосредоточенны в миссии, дело обошлось без серьезных инцидентов. В течении всей ночи улицы японского поселка были иллюминированы и до миссии доносился гул голосов обезумевшей толпы.

В тот же вечер японский посланник в Сеуле г. Гаяши потребовал у императора немедленной аудиенции и был им принят вместе с прибывшими недавно генерал-майором Идитти и несколькими другими японскими военными начальниками. На аудиенции этой японский посланник объявил императору, что японские войска прибыли в Корею, дабы охранить эту страну от захвата Россией; что Япония, объявляя войну России, решила окончательно изгнать последнюю из пределов Маньчжурии; что на время военных действий она установит собственное военное управление в оккупированных  ей местностях, и что императору надлежит во  всех своих распоряжениях точно следовать указаниям японского правительства и его уполномоченного, так как иначе, при первом случае неповиновения, дворец будет занят японскими войсками, и императору будет отрезан путь для каких-либо сношений с членами корейского правительства. После такого категорического заявления можно было с уверенностью сказать, что японскому посланнику уже без всякого труда удастся добиться утверждения проекта союзного договора, основанного на принципе протектората Японии над Кореей, заключение коего японское правительство так усиленно и безуспешно добивалось до начал военных действий и занятия Сеула своими войсками. Действительно, 15-го февраля в здешних иностранных газетах опубликован уже  полный текст такого соглашения, в точности коего едва ли есть основание сомневаться.

Утром 28-го января меня посетили некоторые иностранные представители и конфедициально сообщили мне, что из разговора, который только что перед тем имели с японским посланником, они могли заключить, что японское правительство имеет в виду потребовать немедленного выезда Императорской миссии из Кореи, и  что некоторые намеки г. Гаяши дают даже основание опасаться, что, в случае неисполнения этого добровольно, японцами будет применено насилие. Американский посланник, желая изъявить нам участие, выразил готовность снестись с американским адмиралом о том, чтобы, в случае если вопрос о выезде миссии будет решен, в мое распоряжение были предоставлены оба находящиеся в Чемульпо американские военные транспорты, с тем, чтобы на них вместе со мной и  членами миссии могли быть отправлены раненые офицеры и матросы наших судов. Я высказал моим коллегам, в виде частного личного мнения, что предусматриваемый ими образ действий японского правительства нисколько не удивляет меня после того, что произошло уже накануне в Чемульпо, где  со стороны Японии было обнаружено столь явное нарушение основных принципов международного права и полное пренебрежение к формально заявленному Кореей намерению соблюдать нейтралитет; что желание японского правительства устранить из Кореи всех русских правительственных агентов является, по моему мнению, отныне даже логичным, но что, вполне допуская возможность, что миссия при настоящих обстоятельствах окажется вынужденной покинуть Корею, я мог бы принять подобное решение лишь в том случае, если бы японское правительство предъявило требование о том официально, через посредство представителя дружественной державы, и во всяком случае должен был бы предварительно снестись по этому поводу с моим правительством и получить его указания.

Что касается до предложения г. Алена предоставить в мое распоряжение американские транспорты, то я отклонил его, указав, что я не сомневаюсь в том, что если бы мне действительно пришлось выехать из Кореи, французское правительство даст мне возможность воспользоваться крейсером «Pascal», на котором уже находились оба наших командира и большинство раненых.

Тотчас после ухода от меня великобританского представителя, я отправился к французскому поверенному в делах, дабы переговорить и условиться относительно образа действий, которого можно было бы держаться в случае более чем вероятного обращения к нему японского посланника в смысле передаче мне предложения выехать из Кореи. По соглашению с виконтом де Фонтенэ было решено, что если такой шаг со стороны г. Гаяши будет сделан, мой французский коллега прежде всего предложит, чтобы японская миссия гарантировала исправную передачу по японскому телеграфу как моей телеграммы в Петербург, в коей я мог бы осведомить Императорское правительство о всех обстоятельствах, и запросит указаний, так равно и ответной телеграммы вашего сиятельства. Затем я высказал мнение о необходимости, во всяком случае, поставить условием, что бы свободный и безопасный выезд из Кореи вместе со мною был обеспечен для всех членов миссии и состоявшей при ней охранной команды, для наших консулов и для всех проживающих в стране русских, чтобы охрана зданий Императорской миссии в Сеуле и интересов и имущества русских подданных в Корее, на время моего отсутствия, была возложена на французское правительство и, наконец, чтобы переговоры по этому вопросу были оформлены в виде официальных нот, которые могли бы быть обменены  между японским посланником и французским поверенным в делах и между посланником и мною. Виконт де Фонтенэ, с своей стороны, выразил мнение, что при существующих обстоятельствах в виду чрезвычайного возбуждения японского населения и прибытия в Сеул японских войск, всякое промедление в выяснении настоящего вопроса было бы крайне опасно и могло бы иметь самые серьезные последствия, особенно принимая во внимание нахождение при Императорской миссии вооруженной команды , высказал намерение безотлагательно повидаться лично с японским посланником, дабы вызвать г. Гаяши на откровенное объяснение.

Час спустя, виконт  де Фонтенэ, посетив меня сообщил мне, что, отправившись тотчас после разговора со мной в японскую миссию, он, не доходя до нее, встретил г. Гаяши, который сообщил ему, что сам направлялся во французскую миссию для объяснения по делу, касающемуся русского посланника. Вслед затем, как передал мне французский поверенный  в делах, г. Гаяши, объяснил взгляд японского правительства на занятое Японией в Корее положение, делающее присутствие русских правительственных агентов на оккупированной японскими войсками территории недопустимым, заявил, что получил из Токио предписание настоять на немедленном выезде русской миссии из пределов Кореи. Когда же виконт де Фонтенэ дал понять, что я едва ли могу принять на себя подобное решение без непосредственного указания от Императорского правительства, и возбудил вопрос о том, чтобы японская миссия гарантировала свободный обмен телеграмм по этому предмету между мною и вашим сиятельством, г. Гаяши ответил категорическим отказом, заявив, что никакие непосредственные сношения русской миссии в Сеуле с Императорским правительством недопустимы. Что же касается до всех прочих вопросов, которые были затронуты в предшествовавшем разговоре моем с французским поверенным в делах, то японский посланник, по словам виконта де Фонтенэ, выразил полную готовность решить их согласно моим желаниям и сделать все, зависящее от него, для обеспечения безопасного и удобного выезда миссии из Сеула, предоставив ей соответствующее время для сборов, причем особенно настаивал на своих частных дружеских отношениях ко мне и на том уважении, которое ко мне лично, будто бы, всегда питало японское правительство.

После сего, считая, что дальнейшее пребывание мое в пределах Кореи, при насильственном отнятии у меня возможности свободно сноситься как с собственным правительством и с подведомственными миссии консулами, так и с правительством при коем я аккредитован, было бы несовместимо с достоинством русского представителя, я решил покинуть Корею без малейшего замедления. К таковому решению меня побудило, между прочим, и то соображение, что в ту минуту я имел все шансы обставить мой надлежащими условиями и прежде всего обеспечить беспрепятственное выступление вместе со мною находившегося при миссии морского десанта, тогда как впоследствии, если даже допустить, что японское правительство не решилось бы применить открытую силу по отношению ко мне и личному составу миссии, более, чем вероятно, что возбужденные японские военные власти, особенно в случае получения известий о поражениях японских сил, настояли бы на сдаче и признании военнопленными чинов нашей охраны, а обезумевшее японское население не могло бы быть удержано от актов насилия против членов миссии и укрывавшихся в ней русских подданных и их семейств. Вследствие сего я уполномочил французского поверенного в делах уведомить японского посланника, что я со всеми членами миссии, а равно наш вице-консул в Чемульпо и все проживающие в Сеуле и Чемульпо русские подданные, кроме тех, кои сами предпочтут остаться в Корее, будем готовы к выезду и что, на основании переданного мне виконтом де Фонтенэ заверения, я рассчитываю , что со стороны японских властей будут сделаны все распоряжения для беспрепятственного доставления нашего на французский крейсер «Паскаль» и дальнейшего следования на нем до Чифу и для обеспечения неприкосновенности зданий и имущества Императорской миссии, а равно имущества, оставляемого выезжающими из страны частными русскими подданными. При этом я подтвердил французскому поверенному в делах мою просьбу о том, чтобы все сношения его по этому предмету с японской миссией были оформлены письменно. Кроме того, не имея возможности непосредственно снестись с нашим вице-консулом в Фузане, я тогда же просил виконта де Фонтенэ условится с японским посланником на предмет осведомления надв. сов. Козакова о выезде Императорской миссии и озаботится предоставлением ему возможности, в свою очередь, выехать из Фузана, в Шанхай или иной пункт северного Китая.

Того же 28-го января вечером французский поверенный в делах вручил мне официальную ноту, копия коей при сем представляется. Из содержания ноты виконта де Фонтенэ и из приложенной к ней копии письма секретаря японской миссии г. Хагивара, ваше сиятельство изволит усмотреть, что японский посланник принял все поставленные ему условия, за исключением условия, касающегося неприкосновенности участка и здания Императорской миссии, по каковому вопросу он воздержался от определенного решения до получения указаний из Токио. В тот же вечер я обменялся с моим французским коллегою официальными нотами относительно возложения охраны интересов русских и датских подданных в Корее на французскую миссию и в частности относительно поручения французскому вице консулу в Сеуле г. Берто обязанностей, лежавших на нашем вице-консуле в Чемульпо.

Затем, 29-го января, японский посланник официальною нотой на имя французского поверенного в делах, копия коей была сообщена мне последним и при сем прилагается, подтвердил принятие всех условий, касающихся моего отъезда, в том числе и по предмету охраны участка и здания Императорской миссии, но в то же время вызвал новое затруднение по вопросу о находившихся уже на крейсере «Паскаль» офицерах и командах крейсера «Варяг» и лодки «Кореец» г. Гаяши заявил, что не может без специальных указаний своего правительства решить вопрос относительно того, могут ли означенные команды быть доставлены вместе со мной в Чифу и выразил желание, что бы французский крейсер был в виду этого на несколько дней задержан в Чемульпо.

День 29-го января и последующая ночь прошли весьма беспокойно, так как, кроме приведения в порядок дел миссии, приходилось озаботится об устройстве личных дел, касающихся имущества покидавших Сеул вместе со мной русских подданных и их семейств.

Вечером вокруг стен  участка Императорской миссии, особенно на улице, на которую выходят главные ворота, было расставлено значительное число японских жандармов и полицейских, которые следили за всеми лицами, входившими в миссию и выходившими из нее.

Перед самым выступлением из Сеула я вручил французскому поверенному в делах, для передачи по назначению, заготовленные мною ночью краткие ноты на имя корейского министра иностранных дел и всех иностранных представителей, за исключением, разумеется, японского, с уведомлением о выезде из Кореи всего состава Императорской миссии и консульств и о возложении охраны интересов русских и находившихся на попечении русского представительства датских подданных в этой стране на правительство Французской республики.

Ровно в 8 часов утра 30-го января мы выступили из миссии. Я шел впереди; непосредственно за мною следовал наш морской десант и казаки, в строю при оружии, с лейтенантом Климовым во главе; затем шли остальные члены миссии и русская колония. Вдоль улиц от ворот миссии до вокзала железной дороги были расставлены непрерывной линией японские жандармы и полицейские, отдававшие нам честь при нашем проходе. Все частные японцы распоряжением японской полиции были совершенно удалены из этой части города. Когда мы приблизились к станции железной дороги, выстроенный против нее японский почетный караул в составе одной роты взял на караул, на что нашей охранной командой было отвечено тем же. На дебаркадере нас ожидали все члены сеульского дипломатического корпуса, в том числе и японская миссия в полном составе. Приготовленный заранее экстренный поезд отошел в 8 час. 20 мин. В одном вагоне со мною поместился назначенный для сопровождения меня до Чемульпо японский генерал-майор Идитти с 2-мя офицерами. В Чемульпо на станции железной дороги и затем на пристани была повторена та же церемония, как в Сеуле. Все произошло в полном порядке.  В Чемульпо к нам присоединились наш вице-консул надворный советник Поляновский со всею русскою колонией этого порта.

С пристани мы были доставлены на крейсер «Паскаль» военными шлюпками с последнего и английского крейсера «Talbot».

На французском крейсере, как упомянуто выше, уже находилось 239 офицеров и нижних чинов с крейсера «Варяг» и лодки «Кореец». Вместе с прибывшими из Сеула и Чемульпо общее число русских пассажиров составило 370 человек, в том числе более 20 женщин и детей, т.е. количество, равное составу офицеров и нижних чинов собственной команды крейсера. Тем не менее, благодаря почти беспредельному радушию и заботам командира, офицеров и команды французского судна, все были размещены хотя и тесно, но вполне удобно, и окружены таким искренним сердечным вниманием, что о проведенных нами на крейсере «Паскаль» днях у всех нас сохранилось глубокое отрадное впечатление. Тяжелее всего, разумеется, было положение раненых матросов крейсера «Варяг». Несмотря на самый старательный уход за ними медицинского персонала, как французского, так и нашего, у некоторых из них появилась гангрена и в один день, накануне моего прибытия на крейсер, уже умерло 9 человек. Вследствие этого командир крейсера «Паскаль», опасаясь, что зараза могла бы распространиться и на других раненых и сделаться для них фатальной, решил немедленно принять меры, что бы удалить часть раненых с его судна. Для решения этого вопроса  были приглашены командиры всех прочих стоявших в Чемульпо военных судов, причем французский, английский и итальянский командиры единогласно высказались за то, что наиболее целесообразным представлялось бы помещение сказанных раненых на обоих, совершенно свободных американских военных транспортах, так как перенесение гангренозных раненых на английский или итальянский крейсер, в виду нахождения на них других раненых и большого количества нашей команды, было бы столь же опасно. Но и в этот раз командир американской лодки  «Vicksburg» решительно отклонил это, заявив, что ни под каким видом не имеет право допустить помещения наших матросов на подведомственных ему американских транспортах. Таким образом единственным исходом оставалось отправление 24 наиболее опасных раненых на берег, для помещения в английском миссионерском госпитале, предоставленном миссионерами в распоряжение японского Красного креста. Ближайшая забота об этих раненых и официальное покровительство им были возложены, по личному соглашению моему с виконтом де Фонтенэ, на французского вице-консула. Можно быть уверенным, что со стороны последнего будет сделано все, дабы наши люди пользовались самым тщательным и заботливым уходом. 12-го февраля здешним французским генеральным консулом была получена от французского поверенного в делах в Сеуле, для передачи мне, телеграмма, с сообщением, что из 12 находившихся в наиболее опасном положении и считавшихся, при оставлении их в Чемульпо, обреченными на верную смерть, умер лишь один и только двое внушают опасения, тогда как остальные 21 человек находятся на пути к полному выздоровлению.

1-го февраля командир крейсера «Паскаль» получил от французского адмирала телеграфное указание в том смысле, что находящиеся на крейсере русские военные команды должны быть безотлагательно доставлены на нем же в Сайгон.

В виду категоричности этого приказания, капитан Сенес решил сняться с якоря на следующее же утро и идти прямо в Сайгон с заходом лишь на самое короткое время в Шанхай, дабы высадить здесь меня, со всем составом Императорской миссии, нашего вице-консула и русские колонии Сеула и Чемульпо.

В заключении не могу не упомянуть еще раз о том горячем сердечном внимании и усердном содействии, которое в эти трудные для нас минуты были выказаны к нашим морякам, членам Императорской миссии и всем уезжавшим со мною русским и их семействам со стороны французского поверенного в делах виконта де Фонтенэ, французского консула г. Берто, состоявшего при французской миссии г. Брадье, командира, старшего офицера и всех младших офицеров и команды крейсера «Паскаль», оказавших нам неоценимые услуги. В той же мере достойны внимания услуги, оказанные нам в настоящем случае командирами английского крейсера «Talbot», капитаном 1-го ранга Bayly, и итальянского «Elba»,  капитаном 1-го ранга маркизом Borea, а равно всеми офицерами и командами обоих этих иностранных военных судов.

 

Письмо контр-адмирала Уpиy на имя командира «Варяг», капитана Руднева.

Чемульпо, 27-гo января (9-ю февраля) 1904 г.

М. Г. Так как между правительством японским и правительством русским в настоящее время существуют враждебные действия, то я почтительнейше прошу Вас выйти из гавани Чемульпо с находящимися под нашим начальством силами до полудня девятого февраля 1904 года. В противном случае я буду вынужден дать вам сражение в гавани.

 

Письмо первого секретаря японской миссии на имя французского поверенного в делах.

Сеул, 29-го января (11-го февраля) 1904 г.

Так как г. Гаяши сегодня вечером занят, то он поручил мне написать вам нисколько слов, потому что, в виду значительной настоятельности предложений вашего официального письма, он желает ознакомить вас как можно скорее со своим мнением. Завтра, утром он напишет вам официально. Г. Гаяши вполне соглашается на предложения с вашей стороны, за исключением того, что касается здания и участка российского посольства. По этому вопросу г. Гаяши все еще ожидает инструкций из Токио, и он приготовит все необходимое для отъезда его превосходительства г. Павлова.

 

Письмо французского поверенного в делах на имя д.с.с. Павлова.

Сеул, 29-го января (11-го февраля) 1904 г.

Сегодня, утром, я встретился с г. Гаяши, японским посланником, который сообщил, что направляется ко мне, во французское посольство, с целью переговорить там со мною о положении дел. Мы были неподалеку от японского посольства, и потому я предложил зайти к нему, чтобы избегнуть всякой потери времени.

Выразив сожаление по поводу жесткой неизбежности войны, г. Гаяши сказал мне, что так как обстоятельства не позволяют ему вести  переговоры с вами лично, то он явился сообщить мне инструкции, которые  он получил от своего правительства и, согласно которым, он должен был пригласить вас удалиться из Кореи.

После объяснения с вами, вы уполномочили меня уведомить г. Гаяши, что вы соглашаетесь оставить Корею, взяв с собою всех членов посольства и вашу личную стражу приблизительно в 60 моряков и казаков. Тогда я предложил японскому посланнику доставить вас всех до Чифу на французском крейсере «Паскаль», и г. Гаяши с готовностью принял эту комбинацию.

Я сказал ему, что вы поручаете мне попечение о русских интересах в Корее и охрану недвижимости, принадлежащей Императорскому правительству, и, по этому поводу, высказал ему свое намерение поднять на этой недвижимости французский флаг и поместить у ворот караул из французских моряков.

Сегодня вечером я получил, в ожидании ответа от самого посланника,  прилагаемый ответ от г. Хагивара, первого секретаря японского посольства.

Вы усмотрите, что все меры, предложенные мною, были приняты, а именно, ваш ответ в пятницу утром со специальным поездом, ваш переход на борт «Паскаля» и переезд в Чифу, и, наконец, гарантия вашей безопасности от посольства до Чифу, принятая японским посланником от имени своего правительства.

 

Письмо японского посланника на имя французского поверенного в делах.

Сеул, 30-го января (12-го февраля) 1904 г.

Честь имею уведомить о получении вашего письма от вчерашнего числа относительно дела о выезде из Сеула его превосходительства русского посланника с его свитой и стражей, согласно нашей беседе сегодня утром, и о принятии предложений, которые вы были так добры сделать за меня. вы уведомляете меня, что русский посланник намеревается оставить Сеул в пятницу утром с целью перейти на борт французского судна «Паскаль» в Чемульпо.

В ответ, я прошу вас, чтобы вы были столь  добры сообщить русскому посланнику, что сегодня вечером в пять часов будет приготовлен специальный поезд у станции западных ворот, и что этот поезд отойдет завтра в 8 ч. 25 м. утра.

Я просил генерала Идитти сопровождать русского посланника в Чемульпо, а также просил генерала, командующего нашими войсками, поставить стражу на платформах железнодорожных станций, как в Сеуле, так и в Чемульпо, с целью обеспечить безопасность г. Павлова и его свиты.

Что касается желания русского посланника, чтобы «Паскаль» доставил с ними в Чифу раненых русских офицеров и матросов с потерпевших крушение судов, то я еще не имею никакой авторизации от моего правительства. Поэтому, я желаю, чтобы «Паскаль» не выходил из Чемульпо, пока вопрос не будет разрешен. Я полагаю, что г. Павлов без особых неудобств может обождать на борте судна день или два до выезда в Чифу, пока это не будет улажен. Мое письмо к японскому морскому командиру будет прислано вслед за сим, так что командир «Паскаля», если потребуется, может представить доказательства своей миссии. Я также не имею возражений против того, чтобы русское посольство было принято под французское покровительство, и чтобы вы поместили в нем небольшое число сторожей или часовых.

Позвольте поблагодарить вас за дружелюбное участие в деле и выразить надежду, что вы будете столь добры передать мои лучшие пожелания моим друзьям, которым предстоит отъезд.

Примите и пр.

(Подпись) г. Гаяши.


1 Телеграммы эти, адресованные в Порт-Артур, в извлечении были получены в С.-Петербурге 20-го января.
2 Упоминаемые выше телеграммы д. с. с. Павлова от 23-го, 24-го, 25-го января, за исключением одной из двух отправленных 25-го января, в Петербурге получены не были.

(Иллюстрированная летопись русско-японской войны. Выпуск 3, СПб., 1904 г.)

В библиотеку

К