Георгий Эдуардович Гребнер

Песнь о «Варяге»

(Киносценарий)

Флаг – Благословение Родины.
В.Руднев командир «Варяга»

Звучит знаменитый марш «Варяг», исполняемый в очень быстрой бравурной манере, именно так как его играли, пели сорок с лишнем лет назад.

 

В океане крупная зыбь. Косой колючий дождь со снегом пополам. Вдали чуть виден чуть побелевший остроносый кораблик с зарифленными парусами; из приземистой низкой трубы вырываются клочья серого дыма и подхваченные встречным ветром разметаются по морю.

Слышен голос:

Сорок с лишнем лет тому назад, в январе 1904 года, он неторопливо шел по Желтому морю к месту своей заграничной стоянки в 600 милях от Порт-Артура.

Это был маленький старый русский корабль, он честно охранял наши морские границы и особые интересы страны. Случалось, гонялся за непрошенными гостями; случалось, постреливал из своих старомодных немногочисленных пушек. Кораблик назывался канонерской, то есть пушечной лодкой, хотя название «лодка» было явно несправедливым!..

 

Суденышко приближается. Острый. Далеко выступающий вперед стальной таран режет встречную волну. (о таране приходится упомянуть поневоле, таких кораблей давно уже не строят).

На баке над тараном видны дежурные впередсмотрящие; облака водяной пыли, вздымаемой тараном, то и дело скрывают их. Палуба, заливаемая водой, совершенно пуста; лишь на открытом ходовом (командном) мостике маячат дрогнувшие на ветру офицеры.

Впередсмотрящие стоят плечом к плечу. Их трое. Золотые надписи на лентах матросских фуражек раскрывают легендарное имя корабля. Его зовут «Кореец».

Только что поднявшийся на мостик высокий черноусый «старшой», то есть старший офицер «Корейца», лейтенант Бобылев (по внешности похожий на цыгана или мадьяра) принял короткий рапорт вахтенного начальника мичмана Дорофеева, мрачно взглянув на свинцовое небо, на разгулявшееся море и, сердито насупившись, зашевелил жесткими кошачьими усами.

Старшой явно не в духе, зато девятнадцатилетний озорной мальчишка мичман полон служебного азарта. Он откинул капюшон своего клеенчатого черного плаща, соленые брызги и дождь хлещут ему в лицо.

- Одна миноноска на траверсе, другая…Фр-р! – мичман захлебнулся дождем, - другая пять румбов левее!.. Разрешите поднять позывные?..

- Это зачем же? – простуженным голосом спросил Бобылев.

- Интересно узнать: кто такие, откуда идут?

- А вам какое дело? – зашевелил усами «старшой». – Каждый идет куда хочет.

- Просто так, поговорить! – вздохнул Дорофеев.

- Невежливо это! – рассердился «старшой». – Здесь все-таки море, а не бульвар, а вы как-никак мичман флота. Что за мальчишечья манера приставать к прохожим.

- Виноват, господин старший лейтенант! – именно по-мальчишески обиделся мичман.

- То-то виноват, - ворчал «старшой», подняв воротник шинели и разгуливая по мостику. – Придем в Чемульпо, пожалуйста отправляйтесь в ваше дрянное кафе «Пикадилли» и подавайте там любимые сигналы любым, так сказать, миноноскам. Пользуйтесь! Я сегодня туда не пойду.

- Почему, Степан Иванович? – дружелюбно спросил мичман.

И теперь стало ясно, что весь служебный разнос не более как «проформа», и отношения между обоими офицерами, старшим лейтенантом и мичманом – совсем не такие уж служебные.

- Я не в духе, - проворчал Бобылев, круто останавливаясь у машинного телеграфа.

- Оно и видно! – ядовито-сочувственно заметил мичман, становясь рядом.

- Слушайте, Саша! – возмутился Бобылев. – Интересно все-таки знать, кто был у вас воспитателем в корпусе?

- Слава Богу, не вы! – любезно отозвался мичман и, предусмотрительно отойдя в сторонку, стал смотреть на море, важно засунув руки в карманы.

В тот же миг, усатый боцман Ткачук, стоявший во главе четырех подвахтенных матросов возле застекленной рубки, украдкой показал Дорофееву два пальца, подмигнул и кивнул головой по направлению к корме.

- Еще два за кормой, Степан Иванович, - встрепенулся мичман, обращаясь к «старшему».

- Сколько же всего? – не поворачивая головы, спросил старший лейтенант.

- А всего четыре!

- Пятерка по арифметике вам обеспечена. Ну, ладно, Саша, не злитесь!.. Подойдите сюда! Смотрите! – он передал мичману бинокль. – Идут японские миноносцы-дестройеры, истребители, сиречь рвань преизрядная: «Митсуко» - капитан Симамура, «Маяси» - капитан Ямамото, а тот кто к траверзу поближе, - «Цуруга».

В бинокль едва видны четырехтрубные миноносцы с большими кожухами посредине.

- И всех-то вы знаете? – с завистью сказал мичман, опуская бинокль.

- Обязан знать! На то и служба. Ну, ладно, не глупите! Часа через три обещаю вам «Пикадилли»!

«Старшой» направился к трапу, но, проходя мимо вытянувшихся перед ним подвахтенных, негромко сказал боцману:

- Ты присмотри за ним, Ткачук. Откроется Чемульпо, - доложишь мне.

- Есть присмотреть и доложить! – вытаращил круглые глаза, повторил седоусый Ткачук.

- Ну и погодка, ребята! – спускаясь по трапу, крикнул лейтенант.

- Погодка что надо! По особому заказу погодка, ваш-бродь! – откликнулись матросы.

- Без няньки ни на шаг! – сердито проворчал мичман Дорофеев и вдруг рванувшись к центру мостика, крикнул повелительным голосом: - Эй, на баке! Внимание! Вперед смотреть! – неокрепший голос неожиданно сорвался, и мичман, что называется, «пустил петуха».

- Ку-ка-реку! – добродушно и довольно громко передразнил его один из подвахтенных матросов, молоденький сероглазый Алеша Быстров.

Подпрыгнув от негодования, вахтенный начальник подбежал к матросам и поочередно в упор и очень грозно заглянул каждому в глаза.

Увы, глаза матросов невозмутимо ясны: ни улыбки, ни страха. Только боцман ухмыляется в усы.

- Двоих на марс, еще двоим сменить впередсмотрящих! – внезапно скомандовал Дорофеев, указывая на фок-мачту, и отошел, сердито подняв плечи.

- Ага, попался, Алешка! И поделом за «петушка». Вали теперь на марс, бездельник! – злорадствует боцман, поднося здоровенный кулак к самому носу Быстрова.

Плеснула волна, прокатилась по мостику и окатила всех с ног до головы.

- С богом, ребятки! – отряхиваясь, напутствует Ткачук. – На баке-то еще почище будет!

 

Небольшой командирский салон убран с традиционной старомодной роскошью: красное дерево и бархат, уютные диваны, резные этажерки, сплошь заставленные экзотическими сувенирами, а на стенах шелковые китайские панно и портреты русских адмиралов в добротных кожаных рамах.

На круглом столе стоит клетка с канарейкой. Над клеткой склонились два старика и сосредоточенно, самозабвенно подсвистывают птичке. Командиру «Корейца» кавторангу Беляеву давно за пятьдесят, по внешности похож он на старого веселого профессора: крутой высокий лоб, большие серые глаза, бороденька седенькая, и не сказать, чтобы густая. Личный друг и вестовой командира матрос 2 статьи Антон Антонович Устинов подстать Беляеву, такой же коренастый, светлоглазый, только нет у него бороды – не полагается по рангу.

- Скучает, - сокрушенно сказал вестовой. – По голосу слыхать, скучает.

- А почему бы, Антоныч? – озабоченно спросил командир.

Вестовой  опять посвистел, но на этот раз безуспешно – канарейка не откликнулась.

- Да как сказать, по-здешнему январь весна, вот и скучает. Весной, вашсокородь, - опять посвистел, - всякая живность скучает, так уж ей от бога положено.

- Выходит, что и мы с тобой? – спросил командир.

- Скучаем, вашсокородь, не признаемся только! – убежденно ответил Антоныч, опять посвистел и вздохнул. – Сходить бы к японцам в Нагасаки, вашсокородь, - неровен час, помрет с тоски, пичужка. А в Нагасаки – я то знаю – есть лавочка одна. За два квартала пение райское слыхать. А уж хозяйка…

- Понятно! – буркнул командир.

- Обходительная очень. Даром, что не нашей веры!

- Пожалуй, и не выйдет, Антоныч, ни лавочки, ни Нагасаки, - задумчиво сказал Беляев.

- Выходит дело: все может быть? – тихо спросил матрос, внимательно взглянув на командира.

- Все может быть, Антоныч, - нехотя отозвался Беляев. – Все, брат ты мой, от бога и от начальства. Авось не пропадем…

- Золотое слово, «авось», вашсокородь! – вздохнул вестовой.

Канарейка запрыгала на жердочке и засвистела. Старики улыбнулись. Осторожный стук в дверь прервал беседу.

- Прошу! – отозвался командир, отходя от клетки.

- Ребята говорят: «погодка по особому заказу», - входя в салон и зябко потирая руки, сказал «старшой».

- Распорядись, Антоныч, - поняв намек, улыбнулся Беляев.

- Есть «по особому заказу»! – браво откликнулся вестовой.

«Старшой» шагнул к птичьей клетке и, наклонившись над ней, вдруг засвистел каким-то диким, басовитым свистом.

- Эй, эй! – всполошился командир, - Полегче, небось не волков подманиваете! – Он предусмотрительно взял клетку со стола и унес ее в дальний угол. – Тоскует моя пташка!

- В таком случае я сыграю ей вальс, - неожиданно объявил «старшой», усаживаясь на диван и придвигая к себе большую концертную гитару.

- Как «петушок»? – спросил командир, гостеприимно ставя перед лейтенантом ящик с сигаретами.

- Старается! Увидал трех японцев и обрадовался, - не поднимая головы, ответил «старшой», тихонько настраивая гитару.

- Кого это?

- Ямамоту с Симомурой. Опять поплелись к зюйд-осту…

Командир нахмурился и как бы невзначай заглянул в иллюминатор. Антоныч, приготовлявший в другом конце каюты адскую смесь из коньяка, рома и виски, тоже поднял голову. Взгляды командира и вестового встретились, но лейтенант Бобылев ничего не заметил.

- Разрешите… чтобы ничья душа не тосковала?.. – спросил он хрипловатым голосом.

Командир кивнул головой, уселся в кресло и выжидательно сложил кончики пальцев. Бобылев взял глубокий аккорд и почему-то взглянул в глубь каюты: издалека, из небольшой овальной рамы улыбнулся ему девичий портрет. Струны большой гитары вдруг ожили, заговорили, засмеялись нежно, и причудливо сложно начала развиваться забытая мелодия вальса «Морская царевна».

Склонив седую голову, заслушался командир.

 

В офицерском коридоре одна за другой раскрылись двери кают. Аккуратно, намыливая кисточкой щеку, слушает бравый лейтенант Иванов. Попыхивая трубочкой, слушает механик Франк. Слушает толстый, вечно что-то жующий штурман Бирилев.

Антоныч замер со свежим яйцем в руках, не зная, как его разбить так, чтобы не помешать замечательной игре Бобылева и «увенчать» желтком хрустальный бокал, наполненный «ершом».

Канарейка и та заслушалась.

Мадьярско-цыганский профиль лейтенанта склонился над гитарой. Насмешливо сверкают недобрые глаза, и черные как смоль кошачьи усы топорщатся над белыми зубами. Внутренний облик человека теперь становится яснее и сложнее, чем мог он показаться с первого взгляда.

Грудью столкнулись служба и стихия, железная морская дисциплина и вольная отчаянность Лойко Забара, воспетая Горьким. «Противоречие родит тоску» и вот… звенит и плачет старинный морской вальс.

 

Но в тот же самый момент на ходовом мостике быстро идущего корабля вахтенный начальник мичман Дорофеев, прижав руки к груди, широко раскрытыми ошалелыми смотрит на море.

Там, на гребне продольной волны, совсем близко от борта вдруг появился некий сигарообразный предмет, похожий на крупную дохлую акулу. Короткие лопасти стального винта еще трепещут, но самодвижущаяся мина Уайтхеда, пущенная с далекой дистанции, уже потеряла свою наступательную силу: секторы потопления наполнились водой и смертоносная «акула», задрав «хвост» кверху, исчезла в пучине.

Еще раз мелькнуло искаженное ужасом лицо Сашеньки Дорофеева…

 

Старший лейтенант Бобылев приглушил ладонью звенящие струны и потянулся к большому хрустальному бокалу, почтительно поданном Антонычем.

Но проглотить «ерша» не удалось. В салоне и на всех палубах «Корейца» оглушительно зазвенели сигналы. Каюта качнулась, круто покатила влево, и вместе с грохотом штур-тросов (рулевых цепей) с палубы донесся звериный рев горна и грохот барабанов.

- Что? – вскрикнул командир, вскакивая с кресел.

- Ошалел малый, ей-богу ошалел! – вскричал «старшой», схватив фуражку и исчезая в коридоре.

- Боевая, мина Уайтхеда – всплеснул руками Антоныч, обращаясь к Беляеву. Но тот уже стоял возле старинных переговорных труб, безуспешно пытаясь соединиться с мостиком.

Вестовой метнулся в сторону и секунду спустя подбежал к командиру, держа в руках фуражку, шинель и теплое кашне.

Старший лейтенант Бобылев ураганом мчится по офицерскому коридору… Вслед за ним бегут штурман, артиллерист и механик, позади всех – лейтенант Иванов с полотенцем и кисточкой для бритья в руке.

- Что там? – в недоумении кричат офицеры.

- Приглашение на бал! – на бегу рявкнул Бобылев.

Электрический звон прекратился, но частые сигналы горна не умолкают, им вторит прерывистый рокот барабанов.

- Отражение минной атаки по левому борту?.. – в недоумении шепчет командир, расшифровывая сигнал и торопливо направляясь к внутреннему трапу.

 

Палуба. Из матросского кубрика, словно из жерла скорострельной пушки, вылетают артиллеристы и матросы и устремляются по своим местам.

С матрильез и легких орудий мгновенно сорваны чехлы.

Громоздкая восьмидюймовая кормовая неторопливо подняла вверх свое тупое рыло и замерла в кровожадном ожидании.

Все номера застыли на местах, ожидая команды.

На мостике возле застекленного ящика, скрывающего (по «мирному положению») кнопки боевых сигналов, стоит незадачливый мичман. Стекло над сигналами разбито вдребезги. Юноша в отчаянии закрыл лицо руками. Правая рука поражена осколками.

Горнист и оба барабанщика, стоя спиной к фок-мачте, упорно повторяют последнее колено боевого сигнала и, наконец, после свирепого окрика пробежавшего мимо «старшого» прекращают игру.

У больших и малых пушек стоят канониры.

Два переносных минных аппарата уже установлены по левому борту.

Мертвая пауза… На всех лицах сдержанное удивление.

На трапе ходового мостика появился старший лейтенант Бобылев и, ухватив за плечи седоусого боцмана, трясет его что есть силы:

- Что же ты смотрел, черт старый! Что я тебе приказывал, ракалия? Что случилось?

- Понять невозможно, вашбродь, - бормочет оторопевший боцман. – Все было тихо, благородно, вашбродь. А тут…ну, глазом не успел моргнуть, а они… - боцман указал на вахтенного начальника, - как вдарят кулачком по стеклу, вашбродь. И, боже ты мой! Тревога! Всех наверх! Лево руля! Атака минная!..

- Разрешите, голубчик, - послышался за спиной «старшого» спокойный голос командира.

Бобылев, посторонившись, пропустил начальника и, оттолкнув боцмана, взбежал на мостик.

 

Одновременно по соседнему трапу (все еще с полотенцем в руках) на мостик ворвался лейтенант Иванов, следом за ним, пыхтя и отдуваясь вкатился мичман Бирилев.

Командир, даже мельком не взглянув на вытянувшегося перед ним Дорофеева, прошел к центру мостика.

- На румб! – крикнул он, оборотясь к рулевому.

- Есть на румб! – отозвался матрос.

- Лейтенант Иванов, примите вахту!

- Есть принять вахту! – отозвался Иванов, пряча в боковой карман кисточку для бритья.

Подбежавший вестовой подал ему шинель и фуражку.

Проходя мимо Дорофеева, сочувственно взглянув на него, лейтенант отдал ему полотенце. Мичман машинально обернул им пораженную руку.

Старший офицер порывисто подошел к мичману, скрипнул зубами, хотел что-то сказать, но, заметив рядом с собой командира, благоразумно воздержался.

- Три минуты, Степан Иванович!.. И вовсе неплохо! – весело воскликнул Беляев, указывая «старшому» на циферблат своих часов, потом, наклонившись к палубе, громко крикнул матросам. – Спасибо за службу, ребята!

- Рады стараться, вашбродь! – донеслось с палубы.

- Лейтенант Иванов, дайте отбой! Мичман Дорофеев, пройдите ко мне в каюту!

- Отбой – скомандовал новый вахтенный начальник, а мичман Дорофеев, понурив голову, поплелся с мостика, провожаемый насмешливыми взглядами всех встречных.

Горнист заиграл отбой.

- Чемульпо! – указывая вперед, объявил штурман Бирилев.

- Вот и прекрасно! К месту поближе – оно и поспокойнее. – ласково сказал командир, обращаясь к старшему офицеру. Однако последние слова «оно и поспокойнее» он произнес вполголоса, многозначительно заглянув Бобылеву в глаза.

Командир ушел. Лейтенант посмотрел ему вслед, недоверчиво присвистнул, но, случайно бросив взгляд к корме, рванул к глазам бинокль.

 

На первом плане плещет по ветру Андреевский флаг, а вдали, на линии горизонта, чуть заметны шесть дымков на подозрительно равных интервалах. На этот раз дестройеры явно идут вслед за «Корейцем».

Лейтенант опустил бинокль.

- Черт его знает! – в раздумье пробормотал он и, обернувшись к вахтенному начальнику, сказал безразличным голосом: - А ну-ка, дядя Иван, прибавь обороты!

 

Опять капитанский салон. Мичман Дорофеев, готовый расплакаться, стоит навытяжку перед командиром. По молчаливому знаку Беляева вестовой Антоныч тихонько выскользнул из каюты. Командир и мичман остались одни.

- Что же случилось, мичман? – отрывисто и «сурово» спросил командир.

- Не знаю, - пролепетал Дорофеев.

- Почему вы пробили боевую тревогу?

- Не знаю, - еще тише прошептал мичман.

- А все-таки?

- Мне показалось…

- Что же именно вам показалось?

– Мне показалось… я знаю, никто не поверит, - со слезами на глазах прошептал мичман, - что по борту, совсем вот близко… и очень медленно… прошла мина Уайтхеда… да… и вдруг исчезла.

Беляев хмуро и недоверчиво взглянул на своего офицера.

- Медленно?.. Исчезла?... – повторил он и сделал рукой жест, примерно напоминающий исчезновение мины.

- Да, да! – обрадовался Дорофеев.

- Но кто же ее видел кроме вас?!.. – вскипел вдруг командир. – Откуда она взялась? С неба, что ли, упала? Что было в море?

- Ничего не было. Японские  дестройеры  давно прошли…

- Дестройеры? – понизив голос, повторил командир. – Вы все-таки думаете о чем вы говорите, мой мальчик?

Мичман опустил голову.

- Я и сам начинаю думать, что все… что может все мне показалось.

Беляев прошелся по каюте и круто остановился перед офицером:

- Что же, по-вашему, нужно делать, ежели на вахте да вдруг покажется такая чертовщина?

- Не знаю, - чуть слышно прошептал мичман.

- Нужно перекреститься, - подсказал командир, - и… ну, что же?

Мичман развел руками.

- Нужно перекреститься и пробить тревогу! Именно так вы и поступили. Короче говоря, можете идти. Перевяжите как следует руку и отметьте в вахтенном журнале: «25 января 1904 г. в четыре часа по полудню при подходе к порту Чемульпо была произведена учебная тревога по секретному распоряжению командира.

- Есть записать в вахтенном журнале! Есть  по секретному распоряжению! – вне себя от изумления и радости воскликнул мичман.

- Стоп! – опять оборвал командир. – Никаких мин вы, следовательно не видели и видеть не могли! Понятно?

- Так точно! Я ничего не видел! – почуяв какую-то тайну, проговорил мичман. – Благодарю вас! Разрешите идти?

- Ступайте, - кивнул головой командир и, когда мичман выбежал из каюты, подошел к карте Желтого моря, висящей на стене, задумчиво взглянул на нее и, потянувшись к книжной полке, взял небольшой томик в коленкоровом переплете.

На темном переплете справочника по минному делу вытеснена серебром сигаровидная мина Уайтхеда.

 

Над древними торговыми кварталами корейского городка Чемульпо сгущаются сумерки, постепенно переходящие в ночь. По узким дымным переулочкам неторопливо движется толпа: богатые китайцы с косами, одетые в темные шелка, корейцы в белых одеждах и высоких цилиндрических шляпах, напоминающих печные трубы, и тут же бедняки, рабочие и грузчики в бесцветных, полинялых рубищах. Над бесчисленными лавчонками и харчевнями зажигаются бумажные фонари, шуршат знамена, шуршат знамена-вывески, испещренные иероглифами. Сдержанный говор, хриплые окрики рикш, тяжелая поступь иностранных военных патрулей.

По улице идет молодой богато одетый китаец с надменным лицом, неторопливо и внимательно оглядывая улицу, как бы случайно останавливается у лавки антиквара.

 

В глубине лавчонки, не имеющей передней стены и приподнятой на две-три ступеньки над улицей, видны двое: немолодой русский офицер с узкими погонами военного врача и высокий худощавый монах в черной зимней рясе и бархатной скуфейке.

Толстый, лоснящийся от жира китаец-антиквар показывает врачу бронзовую статуэтку страшного японского бога славы Бишамона:

- Бишамон! Японский бог славы и золота! – улыбаясь поясняет монах.

- Не очень много славы, но очень много золота! – подхватил продавец.

Врач отрицательно покачал головой – Бишамон, как видно ему не понравился.

Антиквар снял со стены чудовищную маску из папье-маше, размалеванную золотыми и белыми линиями, и приложил ее к лицу.

- Хейяси! – отрекомендовался он из-под маски.

- Тоже бог? – спросил врач.

- Нет, это японский император Хейяси, именуемый японским Наполеоном, - пояснил монах. – Знаменит тем, что отрезал у корейцев 40 000 пар носов и ушей, доставил в Японию, зарыл там в землю и поставил памятник.

- А сколько золота украл у корейцев этот храбрый император? – спросил врач.

- Сие не в моей компетенции, дорогой доктор.

-Памятник, говорят, был из чистого золота, но я очень не верю! – коверкая русские слова, залопотал хозяин лавчонки, почтительно вручая священнику его покупку – тяжелые янтарные четки, покрытые полустертыми письменами.

Врач и монах отошли от прилавка, провожаемые почтительными поклонами торговца…

Молодой китаец, поджидавший их у входа, отступил на шаг и отвернулся.

 

На башне ближайшей пагоды зазвонили бронзовые колокола. По улице идут двое русских, с улыбкой наблюдая за толпой. Вновь прошел военный патруль.

- Старая, беспомощная, богатая золотом Корея! – тихо сказал врач.

- «Норд Чайна Ньюс!» «Норд Чайна Ньюс!»… «Японский микадо поздравляет русского царя!» «Японский микадо поздравляет русского царя!» - ошалело заорали мальчишки-газетчики, вырываясь из-за угла.

Поймав одного из них за воротник, врач купил газету.

- Все прекрасно, отче! Мир и тишина! «Микадо послал его величеству заверения в вечной дружбе!

- А? – не расслышал монах.

- Мир и тишина! – крикнул врач и рассмеялся.

От ближайшей уличной кухмистерской, где на пылающих жаровнях румянятся жирные куски морских рыб, нахлынуло густое облако смрадного дыма и заставило прохожих закашляться.

- Дым! – донесся из тумана чей-то насмешливый голос. – Пустяки! Пороховой дым будет значительно неприятнее!

- Нервы! Ничего не будет! – ответил другой голос.

«Японский микадо поздравляет русского царя!» «Японский микадо поздравляет русского царя!» - опять загалдели газетчики, но независимо от их воплей вся улица почему-то оживилась. Народ устремился к ближайшему перекрестку, откуда доносился певучий гортанный голос…

Врач и монах с любопытством присоединились к толпе. Попавшийся навстречу буддийский бонза, одетый в желтый балахон, учтиво поклонился черной рясе. Священник ответил с той же учтивостью.

Молодой китаец, неустанно следивший за русскими, на некоторое время потерял их из вида…

 

Какой-то веселый бездельник, бесцеремонно расположившийся на середине улицы, открыл спектакль своеобразного «театра». Шумная, длиннохвостая обезьянка из корейских лесов, одета в японскую военную форму, с белым султаном на шапке и двумя картонными саблями в лапках, храбро напала на добродушного (и довольно крупного в сравнении с ней) медведя. Шесть или семь других обезьян, дрожа от холода, приплясывая на месте, как бы наблюдая за поединком. Все они одеты в европейские костюмы, по которым не так уж трудно узнать представителей кое-каких государств, имеющих «особые интересы на Дальнем Востоке.

Бой разгорается. Кто-то крикнул предупреждающее гортанное слово и в толпу втиснулся французский патруль. Но это внезапное появление никого не смутило. Веселые бородатые моряки с крейсера «Паскаль», в курьезных шапочках, украшенных красными помпонами, смешались с толпой и, никем не гнушаясь, восторженно любуются представлением.

Обезьяна-японец, получив от медведя увесистую оплеуху, отлетает в сторону, но с помощью английской обезьяны нападает снова… Рев возмущенного медведя сливается с дружным хохотом зрителей…

«Директор театра», не прерывая своих певучих пояснений, незаметным жестом прячет в складках своих широких одежд обезьянку, изображающую француза, и выталкивая на «сценку» обезьянку покрупнее в цилиндре, украшенную полосами и звездами…

В круг уличных зевак втиснулись врач и монах. Спектакль на секунду прервался: по знаку хозяина медвежонок встал на задние лапы и при общем восторге низко поклонился русским.

Однако, ни врач, ни монах не успели толком разобраться в чем дело. Вновь послышался испуганный крик… и обезьяньего театра как не бывало – он исчез словно по волшебству! Умолкла и рассеялась толпа. На перекрестке появился чопорный английский патруль крейсера «Тальбот». Начальник патруля почтительно отдал честь русским, неодобрительно покосился на хохочущих французов, прикрывших собой директора «театра», и, поглядывая вокруг, ушел в сопровождении матросов.

- Не пора ли домой, на крейсер? – неожиданно спросил монах. – Не нравиться мне сегодня Чемульпо: Бишамон Хейяси! Патрули на каждом шагу! Обезьяны! Намеки какие-то!

- Вы правы, отче! Намеков больше, чем следует!

Врач и монах ушли.

Следом за ними метнулся молодой китаец, вновь обнаруживший свои «объекты».

 

Уголок набережной. Синий корейский вечер. Каменные выветрившиеся драконы охраняют гранитную лестницу, спускающуюся к самой воде, но рядом с драконами мигают вполне европейские уличные фонари, украшенные торговыми рекламами.

У чугунной решетки встретились два человека, церемонно поклонились друг другу и, облокотясь на перила, стали смотреть в сторону темной бухты. Это молодой китаец с надменным лицом, столь упорно преследовавший русских, и рядом с ним приземистый человек в пальто и котелке, по виду коммерсант, по национальности явный японец.

- Завтра будет необычайно жаркий день! Завтра все иностранцы снимутся с якоря! – скрипучим голосом сказал «котелок».

- Уйдут? – изумленно переспросил молодой китаец..

- Благоволите слушать внимательно! – резко перебил человечек в котелке. – Завтра все иностранцы уйдут…

И он сверлящими глазами в упор взглянул сквозь стекло своих очков на молодого.

Молодой вздрогнул, покорно наклонил голову и, соединив у подбородка сжатые кулаки, зашипел в соответствии с этикетом самураев.

По камням загремели шаги. Собеседники обернулись. Близко, почти рядом с ними, остановился русский военный патруль: четверо матросов с винтовками.

Вспыхнула спичка. Матросы раскурили цыгарки, глубоко затянулись махорочкой и, блаженно улыбаясь, двинулись вдоль набережной.

На черных лентах мелькнули золотые надписи: «Кореец» и «Варяг».

Патруль прошел. Шаги затихли…

- «Кореец»! – с досадой спросил человек в котелке.

- Я не успел вам доложить… - торопливо заговорил молодой. – «Кореец» благополучно вернулся час назад и встал на якорь. Командир Беляев-сан находится сейчас на палубе «Варяга», у друга своего, капитана Руднева-сана. – Китаец указал своему собеседнику в сторону моря. – Вот «Варяг»!..

 

Лениво блуждающий по рейду прожектор, пущенный с одного из пассажирских кораблей, вдруг вырвал из мрака великолепный серебристый четырехтрубный крейсер. В сравнении с ним «Кореец», стоящий неподалеку, выглядел незначительной скорлупкой.

 

Вновь возникло тонкое, алчное лицо японского разведчика. Цепкая рука хищно потянулась к «Варягу», потом послышался тихий шепот.

-«Кореец» вернулся?! Очень жаль! Я имею честь предостеречь барона Симамуру! Теперь нам будет значительно труднее…

Неподалеку, тихонько беседуя, прошли врач и монах.

- Эти двое с «Варяга», черный бонза и доктор! – указывая на них, прошептал молодой китаец.

Человек в котелке кивнул головой, отступил в сторону и слился с темнотой.

 

У подножия каменного дракона, закутавшись в пепельно-серые лохмотья, дремлют корейские лодочники. Врач и монах спустились по стертым ступеням старинной лестницы и остановились у самой воды, зловеще черной и маслянистой.

- Фынь Ю-сен! Фынь Ю! – позвал монах.

- Хо! Фынь Ю! – отозвался старый-престарый сморщенный лодочник, подтягивая с помощью мальчишки-оборванца маленькую лодку-шампуньку(сампан) с мерцающим на корме бумажным фонариком.

Молодой китаец тоже появился на ступеньках, намериваясь подойти поближе к отъезжающим, но некое существо в отрепьях неожиданно поднялось навстречу и пристально угрожающе заглянуло китайцу в лицо.

Китаец испуганно сжался, метнулся прочь и скрылся в полумраке.

Вслед ему послышался негромкий грубый смех и несколько презрительных гортанных фраз.

 

Лодка-шампунька неторопливо двинулась в глубину морской ночи.

Золотые звезды корабельных огней, отражаясь в черном зеркале бухты, уничтожили представление о границе моря и неба, и кажется будто лодочка оторвавшись от поверхности волн, скользит в воздухе над темными безднами ночи.

Стоя над кормой и налегая на единственное весло, которым приводится в движение лодка, старый Фынь Ю говорит торжественно замедленные слова. Слова похожи на стихи, но в них загадочным путем вплетены имена враждебных богов: Аматерасу, Хачимана, Сузаноо, Дайкоку, Сиоки…

У ног Фынь Ю, лицом и позой напоминая маленького Будду, застыл мальчишка-оборванец.

 

Священник и врач сидят на узком диванчике, спиной к движению, лицом к корме.

- Хачиман?.. Сузаноо?.. «Меч, занесенный над сияющими людьми?»… О чем ты говоришь, старик? О чем, Христа ради? – не выдержав, перебил лодочника изумленный монах и, перейдя на китайский язык, произнес церемонную гортанную фразу.

Фынь Ю, помолчав, снисходительно ответил одним только словом, но это единственное слово, произнесенное шепотом, заставило монаха поспешно перекреститься и в страхе оглядеться вокруг.

Но вокруг все спокойно, все тихо. Мерцают огни не видимых во мраке кораблей, трепещут на волне обманчивые пятна отражений.

 

Исчезла лодка… Стремительно подвинулась стальная корма русского крейсера. На ней золотая славянская вязь «Варяг». Над палубой застыли грозные тела двух кормовых орудий…

 

Носовая часть палубы называется бак. Здесь со времени Христофора Колумба обосновалась матросская секта курильщиков. Бочка на баке – жертвенник табачного бога. Вот и сейчас: мерцают вокруг бочки огоньки цыгарок, и одновременно с затяжкой выступает из мрака то один, то другой мужественный профиль и черный либо русый ус.

Голубоватый луч прожектора, задумчиво скользящий по бухте, временами приближается к крейсеру, и тогда возникают и вновь скрываются детали мощного вооружения и великолепной оснастки. Словно корабль сам прислушивается к беседе моряков.

- Опять же о дуще корабельной, - слышится негромкий голос. – Возьми японскую «Нитаку» - тоже крейсер!.. А душа у той «Нитаки» ни так ни эдак – вороватая да склизкая, ни дать, ни взять змея морская, либо кошка-стерва!

- Туман, душа, верно! – подхватывает соседняя цыгарка.

- Ты о «Варяге» нам скажи!..

- Что же о «Варяге»? «Варяг» есть русский великан! Над всеми крейсерами князь! Посмей сказать, что в нем не богатырская душа!

- Враз по уху получишь, - услужливо подсказала цыгарка.

- Где, кто видал такой-то страшный ход волне любой наперекор, в любую погоду, да силищу такую? «Простору дай!» - душа его кричит, как в океан выходит!.. Поди, слыхали?!

- Это у него труба горластая, дядя Федя, - недоверчиво заметила цыгарка.

- Сам ты труба!

- Молчу, дядь Федь.

- И все-таки враки! – неожиданно вмешался еще один голос. – «Варяг» есть существо стальное, и никакой души в нем нет!

- Ух ты, кошкин сын! Поди-ка сюда, - спокойно отозвался голос невидимого дяди Феди.

- Ты не серчай, дядь Федь. Он для задору только, - испугалась козья ножка.

- Вот то-то для задору. Что у тебя на ленточке, щенок? «Ага, «Варяг»? Вот и гордись. Куда б ты не зашел в любую точку мира, - тебе, потому что с «Варяга», мол, почет и место! А ленточку сменил, и стоп! Не та подкладка – осанка нет!

- Ну  до чего ж верно! – восторженно подхватила цыгарка. – К примеру взять «Корейца»…

- Полундра, парень! «Корейца» не замай! Тут уж, действительно, враз по уху и без предупреждения!

- А что ж «Кореец», дядя Федь?

- А то!..

Ответить дядя Федя не успел.

Широкий луч, упавший откуда-то с неба, внезапно осветил весь бак. Ярким золотом вспыхнуло носовое украшение крейсера.

Вслед за тем отчетливо предстала вся группа моряков, коротающих время на баке. Их человек пятнадцать. Красавцы на подбор. Усатые, статные, широкоплечие. Едва ударил луч, матросы повскакали с мест, невольно обернувшись лицом к источнику света.

- Опять французский пассажир мигает! И чего мигает? – ворчливо заметил кто-то.

- А, подтянись! – скомандовал лихой командир, подкрутив черный ус. – Откуда, может быть, французишки какие на нас смотрят!

- Хо, эт-то можно! Пускай любуются…Это – пожалуйста!

Стоят, посмеиваются, щурят слегка ослепленные глаза.

- Ну, баба, хватит! – крикнул командор, взмахнул рукой, и луч прожектора погас…

На баке наступила непроглядная тьма.

- И, мать честная, прожектор загасил! – испуганно ахнул тенорок.- И впрямь, калдун ты, дядя Федь!

 

Комфортабельный, но изысканно-холодный кабинет в апартаментах командира «крейсера I ранга».

«I-й» - такое определение необходимо. Весь этот стиль, этот тип почти дворцового убранства, создан вековой культурой старого кораблестроения и основан на идее обособленности и едва ли не «княжеской власти» командира корабля.

Достаточно вспомнить, например, что слово «адмирал» арабского происхождения. Оно читается «эмир эль мар», то есть эмир или князь мира! «Варяг» - в начале века самый быстроходный крейсер в мире – был построен по типу флагманского, то есть адмиральского крейсера.

В центре просторной каюты стоят три кресла. Перед ними – шахматный столик с индийскими фигурами слоновой кости. В креслах – Беляев и похожий на добродушного разбойника чернобородый старший артиллерийский офицер «Варяга» Павлов. Оба они внимательно слушают речь командира крейсера, капитана I ранга Всеволода Федоровича Руднева.

Высокий, стройный, немного нервный с открытым лицом, пушистыми русыми усами и аккуратно подстриженной бородкой, он стоит подле книжного шкафа, держа в руках маленький томик Эмерсона.

- Так вот, послушайте! Это из поэмы о знамени и силе национальной эмблемы… Эмерсон удивляется, почему мол, кусок материи, на котором… - Руднев приблизил страничку к глазам, - на котором какие-то полосы,  кресты либо звезды и лилии… львы, орлы, леопарды… Почему этот военный флаг, трепещущий по ветру над крепостью, затерянной где-нибудь на краю света, либо над мачтами корабля, ведущего неравный бой бог весть в каком далеком океане… почему этот флаг, этот кусок старой материи вдруг превращается в символ ужасающей силы и заставляет кипеть кровь и без раздумья бросаться в бой и отдавать свою жизнь за честь и неприкосновенность национальной эмблемы?.. Почему?

Пауза.

- Почему же? – дрогнувшим голосом спросил чернобородый артиллерист.

- Поэт удивляется только, но ответа не дает никогда! – улыбнулся Руднев, закрывая книгу и направляясь к креслу.

- «Знамя есть священная хоругвь», как учит новобранцев Ткачук, мой боцман, - по-стариковски наставительно сказал Беляев, наклоняясь к шахматной доске.

- Правильно, но глубже, гораздо глубже, - убежденно перебил Руднев, усаживаясь в кресло. – Знамя – это благословение родины, напоминающее о том, что палуба под нашими ногами не что иное, как клочек родной земли…

- М-да! – густым своим басом неожиданно объявил Павлов, доставая из кармана тужурки карандаш и записную книжку. – Не нравятся мне такие разговоры!

- Почему? – быстро спросил Руднев.

- Слишком… того… «многозначительно и злободневно», как скажет наш батя!.. шести дюймовых – 715, это в первом погребе, да во втором 500, нет, 600… - бормочет себе под нос артиллерист погружаясь в какие-то вычисления.

- Должно быть отголоски утренней беседы, - усмехнулся Руднев, делая ход и обращаясь к Беляеву. – Был у нас к завтраку в кают-компании один очаровательный японский офицер, командир миноноски «Митсуко»…

- Барон Симамура, оторвавшись от записной книжки, пояснил артиллерист. Но заметив беспокойное движение Беляева, дружески ему подмигнул: - К пушкам я его не допустил!

Беляев сделал опрометчивый ход.

- Шах королю! – рассмеялся Руднев, угрожая фигуре. – Барон Симамура – благороднейший мужчина. Самурай! Окончил Оксфорд, Байрона наизусть знает!

- Фулл-стоп! Антракт для размышлений! – вдруг вскинулся Беляев, ударив ладонью по ручке кресла. – Что за черт? Какая связь? Знамя и вдруг – Симамура? Оксфорд? Байрон? А впрочем знаю! Хоть не присутствовал, но знаю, о чем была беседа!

- Ну, ну? – подбодрил Руднев.

- К примеру: о гуманности, о прогрессе, о том, что, мол Россия – великая страна, а мы мол, «Джян» - так себе, мелкая сошка… Твой дом – высокий дом, твоя жена – высокочтимая дама, мой дом – лачуга грязная, моя жена – ничтожнейшая женщина… Да, да, именно так!

Беляев вскочил, взволнованно прошелся по каюте, вновь уселся в кресло и вдруг заговорил, хотя и без акцента, но явно подражая неведомому японскому капитану.

- Мы десять лет готовимся к войне?! Ах, неправда! Ах, обманы чувств! Войны не будет, мы друзья, друзья, друзья!..

- Как в воду смотрел! – пробасил Павлов, на секунду отрываясь от записной книжки.

- Ну что ж, - негромко сказал Руднев. – Возможно через год…

- Две с половиной тысячи! – неожиданно провозгласил артиллерист, закрывая записную книжку и пряча ее в карман.

- Что? – изумленно спросил Руднев.

- Две с половиной тысячи тяжелых снарядов и пять тысяч прочих! В боевом погребе все в порядке, Вячеслав Федорович!

- Через год, вы говорите? – шепчет Беляев. – Ну, дай бог, дай бог!

Издалека доносится перезвон склянок. Полночь.

Артиллерист потянулся, встал и расправил свои могучие плечи. Заторопился и Беляев.

- Засиделся я, однако…

- А шахматы?.. – с сожалением в голосе спросил Руднев. Но старый командир только замахал руками.

В каюту легонько постучали, и судовой врач, почтительно пропустив вперед корабельного священника, вошел в салон следом за ним.

- Ба, ба! – обрадовался артиллерист. – А вот и оба доктора – духовный и телесный! Как раз ко времени. Чем вы расстроены, друзья? Что нового изрек мудрец Фынь Ю? – Артиллерист шагнул к врачу и притворно свирепо погрозил ему пальцем. – Говорил? Предупреждал? Не врачуй корейских жен, не исцеляй язычников от недугов сугубых – мужья из благодарности проходу не дадут!

- Фынь Ю сейчас загнул такую чертовщину…чертовщину! – разводя руками, проговорил врач и обернулся к священнику. – Проверьте все-таки, отец Паисий, покорнейше прошу!

Священник, скромно поклонившись командиру, легкой походкой прошел к книжному шкафу и тот час же извлек оттуда объемистый том «Религии Дальнего Востока».

Артиллерист хотел сострить, но доктор умоляюще сжал его руку. Беляев вопросительно взглянул на Руднева. Тот с уважением покачал головой, словно желая сказать: «Спокойно, спокойно, не мешайте!»

- Хачиман, Бишамон, Си-Оки-по-Иоми… - зашептал монах, торопливо листая страницы. И вдруг, глубоко вздохнув, едва не выронил книгу. – Все ясно, господа! – Все офицеры невольно поддавшись его волнению, подошли ближе.

- Что ясно, батюшка? – учтиво спросил Руднев.

Монах уже пришел в себя и, улыбнувшись, поставил книгу обратно на полку.

- Фынь Ю, как я и полагал, прибег к иносказанию так же как вы прибегаете к военному шифру… - заговорил отец Паисий. – Но заменил предметы своих мыслей названиями кумиров ложных. Он сказал…

- Что же, что?..

- Странное!.. Примерно так… - Монах опять вздохнул. – «Великая война встала с утра у порога Чемульпо, а сейчас не видят меча, занесенного…» Прошу прощения! – неожиданно прерывая себя, сказал отец Паисий и, поклонившись офицерам, направился к дверям.

Ушел. Все молча проводили глазами его высокую черную фигуру.

- Ну, знаете ли, господа, - рассмеялся Руднев, - вы что же, сговорились, что ли? Я не из пугливых!

- Восток, Всеволод Федорович; за каждым углом чертовщина! – загадочно сказал Павлов и, взяв под руку молодого доктора, вместе с ним вышел из каюты.

Почти тотчас на пороге салона появился вахтенный матрос «Варяга», а за его спиной капитан Беляев увидел усатую физиономию своего боцмана Ткачука.

- Ткачук! – позвал Беляев.

- Есть, вашсокродь! – отозвался матрос, издали показывая командиру какой-то конверт.

Беляев торопливо подошел:

- Случилось что-нибудь, Ткачук?

Никак нет! Все тихо, благородно,  вашсокродь! – вытаращив свои круглые голубые глаза, негромко отозвался боцман.

Беляев разорвал конверт и прочитал в высшей степени странную записку.

- Старший офицер велели срочно передать! – добавил Ткачук.

Крупно текст записки: «Если вы заглянете в иллюминатор по левому борту, увидите меня. Сижу на марсе, лицом к зюйд-весту! Прошу вас убедиться! Бобылев».

В полном недоумении прочитав записку и спрятав ее в карман, Беляев осторожно обернулся в сторону Руднева и, заметив, что командир «Варяга» занят разговором со своим матросом, взглянув на боцмана и вопросительно прищелкнул себя по воротнику.

- Никак нет, тверезы совершенно! – чуть слышно прошептал Ткачук.

Дружески кивнув боцману и отпустив его, Беляев подошел к Рудневу:

- Душно у вас что-то! Говорят, сегодня прекрасная ночь! А не пройтись ли нам по палубе, Всеволод Федорович?

Плечом к плечу, неторопливо и молча, они прошли по темной палубе мимо нависших над ней дальнобойных орудий и остановились у фальшборта. Со стороны рейда нахлынула нежная мелодия скрипок.

- Вальс! – вполголоса отметил Руднев, указывая на силуэты пассажирских пакетботов, унизанных огоньками.

Ускорив шаг, прошли мимо тускло освещенного парадного трапа… Рослые красавцы часовые отдали честь… Промелькнула еще одна группа матросов, мгновенно окаменевшая при проходе командира.

- Хороший народ на «Варяге», - похвалил Беляев.

- На «Корейце» тот же народ, - отозвался Руднев.

- Всегда и во всем народ – наша главная сила! – послышался умышленно подчеркнутый ответ Беляева. Руднев круто остановился и ласково заглянул старику в глаза.

- Только об этом вы мне и хотели сказать?

- Может быть, только об этом! – улыбнулся Беляев. – А еще я хотел бы взглянуть на зюйд-вест. Но повыше, подальше взглянуть! – старик зорко огляделся вокруг. – А, что, в самом деле, не подняться ли нам вместе… к примеру, на марс?!

- На марс? – переспросил Руднев и подошел поближе… - Чем вы взволнованы, дорогой старый друг?

- Взволнован? Верно! – подтвердил Беляев. – Вернее зол!.. Никак не могу я понять, оторвали вас от эскадры?.. Подумать только: «Варяга», богатыря, жемчужину нашу, и ткнули в такое-то время – в Чемульпо, в забытую господом богом дыру!

- Надо думать, Япония здесь не при чем? – усмехнулся Руднев.

- Как знать… Как знать! – чуть слышно произнес Беляев. – Не обижайтесь! Вы старший – я старый!.. Простите! Блажь! Бессонница!..

- Есть, подняться на марс, капитан! – тоном младшего ответил Руднев, прикладывая руку к фуражке.

 

У трапа стоят часовые. Лицом друг к другу. Неподвижно и строго.

- Не спят командиры! – прошептал один.

- Что там не спят! На марс подались. Чего бы?

- Не иначе старикову канарейку ловить. Ткачук-то зачем приезжал? Как пить дать, опять улетела. Там заведение такое: чуть канарейка чихнула – аврал! Едва заметно шевеля губами и не изменяя сурового выражения лица, ответил товарищ.

- Егор, не смеши! Вахту держим!..

Но неугомонный Егор прищелкнул языком и защебетал тихонько: ни дать ни взять канарейка!

- Цыть! – испуганно оборвал товарищ.

Замерли. Единым движением повернули головы, слегка отвели винтовки в стороны.

Мимо прошел офицер.

 

Две черные фигуры уверенно поднимаются по отвесному трапу грот-мачты.

 

На марсе. В его тесной коробке с трудом могут уместиться несколько человек. Командир крейсера с уважением взглянул на Беляева.

- Сколько вам лет, капитан?

- Пятьдесят шесть. Взглянем, однако на зюйд, Всеволод Федорович! – Беляев шагнул вперед и зорко всмотрелся в ночь. На крупном плане появились его глаза, внезапно ставшие насмешливыми и злыми. – Зюйд-зюйд-вест! – забормотал он, безошибочно определяя румб, потом круто повернулся к Рудневу. – Вот вам – «тысяча глаз, сверкающих в ночи»! Полюбуйтесь! Бинокль с вами?

Руднев подошел и поднял к глазам бинокль.

Ночь глубокая и черная. В ней, на невидимой линии горизонта, светятся опознавательные огни множества боевых кораблей, растянувшихся на огромном пространстве. На одном, самом крайнем, прерывисто замигал световой телеграф. Слышен голос Беляева:

- В центре – «Азама», чуть мористее – крейсер «Нитака», левее «Такачиха» и «Нанива», на левом фланге, несомненно, «Митсуко» с господином Симамурой. Вот он беседует с кем-то! Остальных не разберу! Четырнадцать вымпелов! Миль двенадцать от берега!

 Руднев опустил бинокль и очень пытливо, но внешне спокойно всмотрелся в лицо старика.

- Маневры, я полагаю?

- Возможно, очень возможно, - ответил Беляев. – Однако вот теперь, сейчас, здесь, сопоставляя некоторые факты, я допускаю…

- Что именно!

- Что мичман мой прав!.. Короче говоря, я допускаю, что сегодня днем я подвергся минной атаке с очень далеких дистанций, на подходе к Чемульпо, на траверзе второго маяка!

- Впервые слышу, - ахнул Руднев.

- А я впервые говорю.

- Но смысл?.. В чем смысл такого нападения?

- И очень ясный… Допустим попали, взорвали меня к чертовой бабушке! «Варяг» сегодня под парами! Что сделает «Варяг»? А?.. – Руднев сделал негодующее движение, как бы устремляясь на помощь. Беляев кивнул головой. – Вот вам и смысл: выманить «Варяг» из Чемульпо!.. А там – сами изволите видеть… - Старик гневно указал рукой в сторону моря: - Четырнадцать!.. Ждут!

Беляев осторожно взглянул на Руднева. Командир крейсера выпрямился, словно в строю, как-то сразу ушел в себя и, секунду спустя, ответил в своей обычной, учтивой, чуточку «штабной» манере:

- Если все так, как вы… допускаете… это означает… - Руднев не произнес слова «война».

- Да, да, допускаю, допускаю, - упрямо пробормотал Беляев, словно еще раз проверяя себя, и вдруг, вскинув голову,  в упор взглянул на Руднева ясными глазами. – Это начало, Всеволод Федорович!

- При всех «возможностях», - отчеканил Руднев, - я совершенно спокоен за крейсер, за его экипаж…

- И за русские флаги на мачтах! – торжественно закончил Беляев и после короткой паузы совсем иным тоном добавил: - Для порядка, если угодно, запросим Порт-Артур?

- Это необходимо, - подтвердил Руднев.

- Хотя и бесполезно, - усмехнулся Беляев.

- Почему?

Старик ничего не ответил, только вздохнул и выразительно кивнул головой в сторону океана.

 

И сразу исчез боевой марс. Остались черные бездны ночи, далекие огни черной эскадры и назойливое подмигивание одиночной лампочки светового телеграфа…

Потом наступила полная темнота.

 

Неяркая лампа под шелковым абажуром уютно освещает маленький салон на «Корейце». Спокойно тикают часы. Клетка с канарейкой заботливо укутана на ночь темным платком. На круглом столе перед диваном накрыт холодный ужин, а в кресле поджидая запоздавшего командира, крепко уснул седоусый Антоныч.

И все это вместе взятое до крайности похоже на затерявшуюся где-то далеко, за тридевять земель, кронштадскую морскую квартирку.

Тихонько приоткрылась дверь и, осторожно заглянув в щель, вошел продрогший, взъерошенный старший лейтенант Бобылев. Посмотрел на часы, возмущенно покачал головой и, подойдя к столу (на цыпочках, чтобы не разбудить вестового), с любопытством приподнял крышку над блюдом: там холодная телятина и аппетитные румяные пирожки… Жадно засунув в рот все, что попало под руку, и покосившись на Антоныча, лейтенант выбрал бутылку крепчайшего рома, наполнил стакан, поставил его перед собой на край стола и устало опустился на диван. Но здесь мистическая сила пружин и бархата немедленно вступила в свои права, пестрые китайские боги, искусно намалеванные акварелью на бумаге, покинули свои места и, подбежав к столу, бесшумно заплясали. «Старшой» удивленно провел рукой по глазам, откинулся на спинку дивана и заснул глубоким сном, так и не успев опрокинуть заветный стаканчик. Вторично не повезло человеку!

 

Опять море… Тусклые огни эскадры, словно глаза волчьей стаи… И сразу же стремительно надвинулся «световой телеграф» на одном из японских миноносцев.

(«Световой телеграф» - это всего-навсего электрическая лампочка на высоком металлическом шесте, укрепленная над мостиком и соединенная проводами с обыкновенным телеграфным ключом).

Лампа прерывисто мигает: точка, тире, тире… У телеграфного ключа  - фигуры 3-х японских офицеров. Черные плащи, бледные напряженные лица. Гортанная птичья речь.

Младшие, обращаясь к старшему, называют его «Симамура-Кушаку», то есть барон Симамура.

Короткая световая фраза умчалась в темноту. Все офицеры одновременно и поспешно подняли к глазам бинокли.

 

Исчезли японцы, появились черные прибрежные скалы. Вспыхнув во мраке голубыми валами, загрохотал океанский прибой.

Меж камнями замелькал огонек: точка-тире, точка-тире! И на несколько мгновений появившись на первом плане, молодой красивый китаец с довольной усмешкой потушил потайной фонарь.

Часовые варяжцы застыли у парадного трапа. Капитан Руднев, ухватившись за медные поручни, глянул вниз и приветливо помахал рукой. Снизу донеслись дружные удары весел и голос Беляева:

- К утру пришлю своего офицера! Спокойной ночи, Всеволод Федорович!

Руднев отступил от трапа и медленно пошел к корме. Часовые отдали честь и дружелюбно посмотрели ему вслед.

(Эпизод «Ночной обход корабля – это сложный внутренний монолог командира боевой машины, офицера высшего класса, до боли ясно ощутившего то неотвратимое, неизбежное, что стоит у порога, но о чем не должен еще знать экипаж…»)

В ночном полумраке, окутавшем палубу, Руднев столкнулся с главным артиллеристом.

Откинув замок скорострельной пушки, «артиллерийский бог» придирчиво проверял боевую готовность орудия и, убедившись, что все в порядке, направился к следующей пушке, скользнув в сторону командира каким-то отчужденным, отсутствующим взглядом…

Чуть улыбнувшись глазами, Руднев двинулся своей дорогой, но тотчас остановился и прислушался: по темному рейду, начавши с «Варяга», тихонько поплыл задумчивый перезвон склянок: два часа ночи. Каждый корабль поет своим особым голосом, и все это напоминает ночную перекличку петухов в далекой, мирно спящей деревне.

- Два часа – вздохнул командир.

 

Жилые матросские палубы тускло освещены. Бесконечно длинными кажутся стальные коридоры с подвесными койками по обеим сторонам.

Прямой и статный командир корабля в сопровождении почтительно удивленного боцмана медленно идет в глубину коридора.

Спят моряки, тихонько покачиваются белые люльки, мерно дышат богатырские груди в полосатых тельняшках, отдыхают могучие руки, то скрещенные на груди, то совсем по-ребячьи заложенные под загорелые щеки.

- Аленка, Аленка! – радостно заговорил во сне курчавый матросик, не зная, не чувствуя, что над ним наклонился командир и дежурный. – Ну вот, и пришел я домой!.. Петька, сыночек!.. Аленка! Аленушка!..

Руднев продолжает одинокий обход. В глазах теплый свет.

 

Корабельный лазарет ярко освещен. Над столом, перебирая сверкающие инструменты «большого набора» склонился молодой врач.

Он поглощен работой и не замечает, что в коридоре за марлевою занавесью, которой прикрыта дверь, стоит и внимательно наблюдает за ним командир корабля…

Вслед за тем раздались громкие звуки рояля, топот ног, дружный хохот, стук ложечек о чайные стаканы и вдруг – «шикарнейшая» звонкая команда:

- Га-аспада офицеры!

Командир вошел в кают-компанию и, щурясь от яркого света, остановился у порога. Мгновенно воцарилась тишина.

- А испугались чего же? – с насмешкой намекая на неуместную команду, обратился Руднев к ближайшему офицеру.

- Так точно… растерялся! – картавя и вовсе не выговаривая буквы «р» пролепетал лейтенант Платон Муромский, франт и «тоняга», с тоненькими усиками, закрученными в лихие колечки.

Это именно он подал команду и теперь с курьезно-растерянным видом стоит перед Рудневым, искоса поглядывая на товарищей…

Их десять человек. Задорные, смешливые, франтоватые, но в тоже время отлично вышколенные мичмана и лейтенанты стоят, уронив руки по швам, на тех самых местах, где в момент отчаянного мальчишеского пляса застала их команда.

- Прошу, господа! – приветливо сказал Руднев, направляясь к длинному чайному столу. – Но что здесь происходит, собственно?.. Кто объяснит? Ну, скажем, вы лейтенант Муромский!

Кают-компания ожила и зашушукалась. Кто-то успел предостерегающе подмигнуть лейтенанту.

- Идет горячий спор, - галантно шаркнув ножкой и ни на секунду не задумавшись, доложил Муромский.

(Слова «Горячий спор» прозвучали как «Гаячий спог»)

- О чем?

- Я утверждаю… - вдохновенно соврал Муромский, подкручивая усики, - что гогод Мугом это пьекгасный ба-ашой гогод, почти Париж, а они…

- Вранье! О чем? – оборвал Руднев, заметив подмигивание.

- О завтрашнем дне, Всеволод Федорович! – сознался один из мичманов.

- О завтрашнем дне? – дрогнувшим голосом переспросил Руднев.

- Так точно! Но – суббота завтра и… - мичман обернулся к товарищам, словно ища поддержки.

- Разрешите нам не стоять всеношную, Всеволод Федорович, - набравшись храбрости, доложил сосед.

- Бред или бунт? – удивился Руднев, всматриваясь в нетерпеливые лица, окружившей его молодежи.

- Бал! – патетически воскликнул Муромский. – Пьекгасный могской бал. Ше лез  англэ, на большом пагоходе!.. И вы представьте, наш отец Паисий, - Муромский сложил ладони и поднял вверх глаза, пытаясь изобразить монаха – казалось бы монах, но он, пгедставьте, понимает молодость! Однако стагший офицег…

- Совсем наоборот! – жалобным хором вздохнула кают-компания, влюблено-заискивающими глазами глядя на командира.

- Бездельники вы все-таки – невольно засмеялся Руднев, забыв на секунду о японцах и об угрозе, нависшей над кораблем, ладно, я поговорю… - но мысль вернулась, и это отразилось в тоне голоса. – Спокойной ночи, господа! С утра, возможно я начну артиллерийское учение по тревоге…

Капитан украдкой бросил быстрый взгляд на офицеров. Никто не реагировал, никто не знает.

- Есть, приготовиться к тревоге! – отозвались беспечные голоса.

Кают-компания опустела. Остались только Руднев и мичман Мусатов – светлобородый стройный человек с печальными и добрыми глазами.

- Я получил письмо, Всеволод Федорович! Весной она приедет в Артур! – доверительно-застенчиво сообщил командиру Мусатов.

- Вот и прекрасно! Поздравляю Вас! Да, да… я помню обещание! – оживился Руднев, крепко пожимая руку офицера. – Весной вы непременно получите отпуск в Артур, но… очень может быть…

- Что, Всеволод Федорович?

- …Мы будем там гораздо раньше!

- Как это было бы чудесно! – обрадовался мичман и, поклонившись командиру, убежал.

Руднев вновь остался один. На круглых часах, висящих над столом – без двадцати три.

- Без двадцати три – тихо сказал командир.

 

Часы в салоне «Корейца» показывают тоже самое время: без двадцати три. Беляев заботливо укутал пледом крепко спящего на диване Бобылева и обернулся к Антонычу.

- Вот так-то, друг любезный, и царство небесное проспишь, - шепотом сказал он.

- И как уснул, понять невозможно! И это не зря, вашсокородь! – таким же шепотом оправдывался Антоныч.

- Старость. Вот и уснул, - издевается Беляев.

- Да нешто за вами угонишься? А вроде бы я и помоложе, - неожиданно перешел в наступление вестовой. – Не старость вашсокородь, а вот: лодышка – раз, правое колено – два, да поясница – три…

- И что же выходит? – заинтересованно присоединился Беляев.

- А то: мертвый туман идет, вот что!

- Тума-ан?! – недоверчиво махнул рукой Беляев. – шел бы ты спать, старик. Когда уж разбудить-то?

Антоныч укоризненно покачал головой и молча направился к выходу. Командир посмотрел ему вслед, заботливо поправил темный платок, закрывавший клетку с канарейкой, и бесшумно открыл дверь в свою личную каюту.

Тихонько, отдаленно, словно где-то в мыслях, заиграл задумчиво рояль.

На крупном плане раскрылась страница семейного альбома. Пожелтевшая фотография веселой пятилетней девчурки с пестрым мячом в руках. Перевернулась страница, появилась другая фотография. Та же девочка, но ставшая чуть старше, сидит у рояля. И, наконец, третья страница. Двадцатилетняя стройная девушка, горделиво закинув хорошенькую головку, стоит опершись о концертный рояль.

- Конарейка ты моя, конарейка! – вздохнул старик, отодвигая в сторону старомодный альбом в бархатном переплете. Потом открыв ящик письменного стола, достал плоскую металлическую шкатулку для денег, заглянул в нее, опять вздохнул и, взяв со стола бланк денежного перевода энергичным почерком заполнил его.

«Сумма перевода: 278 рублей. Город Санкт-Петербург. Императорская консерватория. Воспитаннице Ксении Беляевой…».

Послышались тяжелые, бесцеремонные шаги, и Беляев увидел перед собой необычайно мрачного Антоныча. Не говоря ни слова, тот подошел к иллюминатору, сбросил задрайки (откидные болты) и широко распахнул круглое, окованное медью стекло… Плотная серая мгла валом повалила в каюту…

- И верно, туман! – искренно удивился Беляев.

- О чем же я и говорю! – с достоинством ответил Антоныч, захлопнув иллюминатор.

 

Молочно-белый «мертвый туман» окутал Корею, поглотив все предметы, уничтожив все звуки.

Чуть брезжит рассвет. Могучие черные корпуса больших кораблей, тесно стоящих в порту, превратились в белесые, полупрозрачные глыбы. В клубящихся дымных ущельях, то появляясь, то вновь исчезая, осторожно пробирается военная шлюпка. Раздается голос:

Было ровно 5 часов утра 26 января 1904 года!

Из белого облака выглянул древний дракон, охраняющий знакомую пристань. Четверо седоусых матросов с «Корейца» в полном молчании подвели к пристани шлюпку. Две гибкие тени, выскользнув из лодки, взбежали по каменным ступеням и скрылись, а шлюпка так же бесшумно отошла от берега.

 

Борясь с облаками, «тени» появились вновь и, сходу уткнувшись в чугунную решетку, превратились в Сашеньку Дорофеева и Алешу Быстрова.

- Тут-то она ему и сказала… - в отчаянии озираясь вокруг прошептал мичман.

- В пору кричи «караул»! – сквозь зубы процедил Быстров, но, всмотревшись вперед, закинул за плечо карабин и бесцеремонно схватил мичмана под руку: - О! О! Давай сюда, вашбродь! Полный вперед! Давай, давай! – и увлек его в самую гущу тумана.

 

Неуютная серая комната казарменного типа. В глубине невысокая перегородка с окошечками. Повсюду обрывки телеграфных лент. На длинном столе два-три «Эдисона» музейного вида. На стенах, засиженные мухами «Правила», исписанные китайскими иероглифами. Это аппаратная комната главного корейского телеграфа. Кроме мичмана Дорофеева и толстого любезного чиновника, по виду корейца, никого в комнате нет.

- А, Сашенька! – крепко пожимая руку Дорофеева, говорит чиновник. – Какая тумана, а?

- Ужасный туман, - соглашается Сашенька, кладя на стол кожаную сумку.

- Ну, чего ести, Сашенька, а? – интересуется чиновник.

- Во-первых, - говорит Дорофеев, извлекая из сумки лист плотной бумаги, испещренный множеством цифр, - депеша командованию в Порт-Артур. Военная шифровка. Пойдет вне всяких очередей. Я уж сам присмотрю…

- Чифра-чифра! Секрета-секрета! Очин хоросо! – заулыбался, закачал головой чиновник.

- Во-вторых депешный перевод. А в-третьих… моя личная, частная… это уж вы знаете!..

-« Мирая мамочка, я здорова и все брагопоруцно – Церую, Саса», - залопотал чиновник, наизусть повторяя содержание телеграммы. – Очина хоросо и очино нехоросо! – неожиданно объявил он.

- Что нехорошо, Иван Иванович? – не понял Дорофеев.

- Линии нету! Телеграфа нету! Телефона нету!

- Как? Почему? – вздрогнул мичман.

- Не знаю, - развел руками кореец. – Может быть, хунхуза, раз-раз ночью – и нету!

- Какие хунхузы? – возмутился мичман, слегка повысив голос.

Обиженный чиновник с поклоном указал офицеру на пустые столы и молчащие аппараты.

- Телеграфа нету, телефона нету, туман ести! Тута написара, тама написара. – Он ткнул пальцем в свеженамалеванные тушью иероглифы. – И очино хоросо!

Чиновник сел на табуретку, сложил руки на животе и демонстративно зевнул, давая понять, что разговор окончен.

 

На крылечке телеграфной конторы сидит, опираясь на свою короткую винтовку, Алеша Быстров. Новый напор тумана вышвырнул на ступени крыльца невысокого господина в пальто и котелке.

Господин отряхнулся, мельком взглянул на китайское объявление, висящее на дверях, весело расхохотался и щелкнул крышкой золотого портсигара:

- Прошу вас! – любезно предложил он Быстрову.

- Мерси, не курю, - подозрительно взглянув на господина, ответил Алеша.

- Туман!  - продолжает господин, закуривая и явно намериваясь завязать разговор.

- Не замечаю! – неучтиво буркнул матрос. Но тотчас открылась дверь, и на крылечко выбежал взволнованный мичман.

- Что ж больно скоро, вашбродь? – удивленно вскочил Быстров.

 Офицер ничего не ответил, махнул рукой и храбро нырнул в туман.

Матрос последовал за ним.

- Скоро, очень скоро! – презрительно повторил человек в котелке и, отбросив недокуренную папиросу, с видом хозяина вошел в телеграфную контору.

 

Дальневосточный сплошной туман, здесь в корейском порту Чемульпо, почему-то особенно густ.

- Видимость ноль! – отметил мичман Дорофеев, упершись обеими руками в глухую глиняную стену. – Быстров! Эй, Быстров! Да где же ты!

Тишина. Матрос бесследно исчез. Над головой офицера покачивается намокший бумажный фонарь и какая-то страшная каменная морда, то ли дракона, то ли змея, смотрит из-под черепичной крыши, сверкая зелеными стеклянными глазами.

- Быстров! – тревожно крикнул мичман.

- Ку-ка-ре-ку! – донесся из тумана бодрый петушиный крик.

- Я здесь! – в свою очередь натыкаясь на стену, проговорил Быстров, и в ответ на негодующий взгляд офицера, торопливо перекрестился. – Вот ей богу не я,  вашбродь!

- Ку-ка-ре-ку! – вновь заорал петух и захлопал крыльями.

- Ага! Чай, сами слышите – не я?.. А заплутались мы, это верно… Эй, Маруся! – вскочил матрос, метнувшись в сторону и хватая за плечо стройную фигурку в белых одеждах, словно привидение, скользящую мимо. – Маруся, Маруся! Твоя понимай, моя говори! – затараторил он, привлекая к себе «привидение», оказавшееся красивой девушкой-кореянкой, без малейшего страха, взглянувшую на русских моряков. – Корабль стой, моя иди! Твоя понимай? Как на берег-то выйти? Красавица ты моя! Ну, поняла, что ли?

Молча выслушав весь этот поток бессвязных слов, девушка протянула руку и кончиками пальцев коснулась золотой надписи на матросской фуражке Алеши Быстрова.

- Понимай!.. Корея… война! – тихо сказала она и, взяв за руку Быстрова и Дорофеева увела их в туман.

- Какая такая война? – донесся изумленный голос Быстрова.

На ближайшей пагоде приглушенно зазвонили квадратные бронзовые колокола.

 

Девушка вывела моряков к тому самому месту, где они вышли на берег, и указала в сторону бухты.

- Там «Кореец»! – улыбнулась, отступила на шаг и как бы растворилась в тумане. Алеша Быстров сорвал с головы фуражку т замер, глядя ей вслед.

- Нечего глаза пялить! – нахмурясь крикнул Дорофеев. – Давай шлюпку, Алешка!

- Арешка! – повторил в тумане нежный девичий голос.

- Марусенька! – ласково отозвался матрос, но тотчас же подтянулся и, сложив рупором ладони, обернулся к морю:

- Ку-ка-ре-ку! – раздался петушиный крик.

- Ну, ладно ж, Алексей! – всплеснул руками Дорофеев.

- Условный знак, вашбродь, по приказанию вахтенного начальника! – невозмутимо пояснил матрос.

- В ответ на петушиный крик послышалось куриное кудахтанье, сдержанный смех гребцов и, секунду спустя, во мгле обрисовался силуэт военной шлюпки.

 

Часы в салоне «Корейца» тоненьким голоском прозвонили семь раз.

Защебетала канарейка. Китайские болванчики на этажерке дружно закивали головами.

В салоне находятся командиры Беляев и Руднев, а также старший лейтенант Бобылев и мичман Дорофеев.

Аккуратно положив на стол шифрованную депешу, а вместе с ней перевод «в город Санкт-Петербург» и пакетик с деньгами, мичман Дорофеев вручил своему капитану клочок рисовой бумаги, покрытый покрытой китайскими  письменами, и отступил на шаг, ожидая распоряжений.

- «Связь порвана» - взглянув на иероглифы, перевел Беляев и нервно скомкал бумажку. – Это называется «шах королю!» Ну, что ж, посмотрим!.. Спасибо, мичман. Можете идти. Нет, стой! «Милая мамочка…» Это ваша? – Беляев вручил сконфуженному Сашеньке его личное донесение, ласково заглянув ему в глаза, хотел что-то сказать, но раздумал, махнул рукой, - ладно, ступайте!

Мичман ушел. Офицеры молча взглянули друг на друга.

- Готовьтесь по расписанию № 3, Степан Иванович! – решительно сказал Беляев, обращаясь к своему «старшему».

- Есть, все готово! – сдерживая бурную радость, ответил тот, отрываясь от переговорных трубок.

Руднев подошел к Беляеву и крепко сжал ему руку.

- Не смею не отговаривать, ни приказывать… Хотя считаю это чистейшим безумием.

- Пошарю в тумане… Прорвусь, так прорвусь! Не прорвусь, вернусь… либо не вернусь… в зависимости от обстоятельств.

 - … Сегодня с нами Бог и туман! Туман и Бог! Послезавтра приду в Порт-Артур! А уж там сумею сказать все, что надо! – сжав кулаки, закончил Беляев.

У открытой двери, поджидая Руднева, стоит сияющий и гордый лейтенант Бобылев.

Цыганские глаза сияют весельем. Надменно топорщатся кошачьи черные усы.

- Расписание № 3… Домашнее так сказать и внеуставное! Без барабанов! – смеется Бобылев, уловив удивленный взгляд командира «Варяга».

Руднев с сомнением покачал головой и молча вышел из каюты.

 

Корабль в движении. Без прощальных гудков, без барабанов, почти без команд, в глубокой тишине и тайне. «Кореец» покидает порт под надежной защитой мертвого тумана. Лишь донесся тихий совсем будничный голос Беляева:

- Пошли с Богом! Давайте потихонечку, Степан Иванович!

Стальной таран рассекает притихшую волну, и она покорно ложится вправо и влево.

На баке «Корейца» стоят впередсмотрящие, но сегодня их пятеро и вместе с ними стоит офицер.

 

На салинге двое, на марсе четверо. Наблюдатели в буквальном смысле слова висят в облаках, не видя под собой ни палубы, ни моря…

 

Расчеты замерли у минных аппаратов, у легких пушек и у тяжелых орудий борта и кормы. Мертвая тишина.

Командный мостик. Машинный телеграф, звонки, колокол и вообще все, что может звенеть и греметь, заперто, укутано, привязано накрепко… В центре мостика, окруженный почтительной свитой, «колдует» Беляев. Впереди не видно ни мачт, ни палубы, ни бака, ничего кроме тумана… Белобородый старик, дерзко, «вслепую» ведущий свой корабль в неизвестность с полным правом может сказать о себе: «Корабль – это я!» Каждый жест, каждое его слово – непреложный закон, но, как ни странно, слова эти звучат, как «мысли вслух», как тихая беседа с самим собой…

- Дайте средний, - сказал капитан.

- Убавь. Дай средний, - прошептал в переговорную трубку лейтенант Иванов.

Капитан слегка шевельнул кистью приподнятой левой руки.

- Левее чуть, - мгновенно уловив этот жест, шепнул, наклоняясь к уху рулевого, другой офицер. – Еще левее!..

- Тут камушек был один, не задеть бы… конфуз получится! Главное камушек обойти – иначе нельзя… Я к берегу хочу поближе, вашбродь. С фланга прощупать. – И вдруг разом вскинул вверх левую руку.

- Лево руля! – невольно вскрикнул офицер, стоящий подле штурвала.

- Смените офицера. Нервы тут ни к чему, - даже не обернувшись, бесстрастно сказал командир. И опять легкий жест рукой…

- Одерживай… Легче… Так, - шепнул на ухо рулевому штурман Бирилев, сменивший по знаку «старшего» своего оплошавшего товарища.

Резкий взмах…

- Стоп! – шепнул офицер в переговорную трубку, соединяющую мостик с машинным отделением.

Капитан наклонился вперед:

- Ну как? Ага!.. Вот он, голубчик шумит! Ну и слава тебе, господи!.. А ну, давайте-ка рискнем!

И вскинул обе руки вверх.

- Полный вперед, - прошептал офицер.

Волна загудела и вспенилась над тараном. Лица впередсмотрящих невольно обратились в сторону левого борта.

- Ай да старик! – перекрестился один из матросов.

А за бортом, совсем рядом, в нескольких десятках саженей, пляшут и плещут буруны, обнажая круглую лысину подводного камня.

 

У кормовой пушки стоит Алеша Быстров и Саша Дорофеев.

- Куда ж это нас, мать чесная, понесло?

- Молчи, убью! Сам знаешь, что не знаю, - стараясь не шевелить губами, шепчет Дорофеев и тотчас оба – матрос и офицер – стремительно наклоняются вперед, ощутив толчок, вызванный прерванным ходом машины.

 

На мостике что-то произошло. Машина умолкла. Офицеры теснее окружили командира.

В тумане, не так уж далеко, взвыли разноголосые чужие клаксоны. Один… Другой… Третий…

Прокричали, умолкли.

- Не вышло… Напоролись… - тихо, сам с собою, говорит капитан. – В сторону, что ли, отойти? Подумаем… Стоят на якорях красавцы! Немудрено. Кругом-то мели да каменья…

 

Волна больше не бьет о таран. Корабль настороженно застыл.

 

Слезы напряжения текут из глаз впередсмотрящих. Но вот… что-то уловили… услышали. И кто-то по знаку офицера стремглав метнулся в туман.

Из тумана явственно донеслись голоса. Гортанная птичья речь. Визгливый смех.

 

Кабинет командира «Варяга». Сквозь иллюминаторы едва проникает мутный свет. Над диванами зажжены электрические бра.

Измученный бессонницей Руднев сидит у своего письменного стола, понурив голову, слушает доклад старшего офицера.

«Старший офицер» на «Варяге» полная противоположность огненному Бобылеву. Это высокий, худощавый, слегка сутулый службист-офицер с уныло опущенными вниз усами.

- Утренняя корреспонденция из Порт-Артура еще не поступила, но я заготовил ответы на вчерашнии запросы штаба, - скрипучим голосом произнес «старшой», кладя на стол пачку казенных бумаг.

И Руднев даже не потрудился поднять голову.

- Так, так! Чем же интересуется штаб его высокопревосходительства?

- Запрашивает сведения…

- О чем?

- О нитках, пуговицах и ваксе…

- Секретно, разумеется? – не поднимая головы, язвит Руднев.

- Нет, только «срочно». Но есть одна весьма срочная депеша.

-Какая?

- Изволили забыть, Всеволод Федорович? Завтра 27 января, день ангела супруги командующего Тихоокеанским флотом!..

- И посему, - насмешливо подхватил Руднев, - «пьем здоровье высокочтимой, прелестной…» Можете не читать. Посылайте! По кораблю что?

- Все в порядке. Вторая вахта просится на берег. Разрешите?

- Разумеется, - после короткого раздумья ответил Руднев. – И это все?

- Как будто бы. Ах, вот – придут китайцы…

- Прачки? Ага! Суббота. Что еще?

- Вот и все. Подпишитесь, пожалуйста, Всеволод Федорович.

- Что подписать?

- Ведомость о пуговицах.

Руднев размашисто подписал, швырнул ручку и поднялся с места.

- Вы плохо спали, Всеволод Федорович? Почему бы? – спросил «старшой».

- Туман. Немного душно, - неопределенно махнул рукой Руднев.

- Туман действительно очень сильный! Разрешите идти?

Офицер поклонился и направился к дверям.

Руднев сделал движение, чтобы вернуть его, но почему то сдержался.

«Старшой» ушел.

Внутренняя ярость, душившая командира, внезапно прорвалась: схватив со стола костяной тонкий нож, Руднев сломал пополам, швырнул на ковер, и это успокоило его отчасти.

- Нитки, пуговицы… Танцы… Штаб!.. – с презрением бормочет он. Однако лицо его светлеет, лишь только мысль возвращается к «Корейцу». – А тут – старик ушел… судьбе навстречу… прорвется ли?

Но ежели и так, то что изменится?

 

Командный мостик «Корейца». События надвинулись и стали рядом. Напряжение на лицах младших офицеров достигло предела. Один лишь командир по-прежнему спокоен. Спокоен, впрочем и Бобылев. Но это спокойствие особого порядка. Это спокойствие тигра, готового к прыжку. Туман как будто погустел, но тишина исчезла! Вокруг – и близко и далеко – ревут и скрежещут гимн японские военные оркестры. Через короткое время наступает пауза и вслед за тем доносятся троекратные вопли «банзай».

- Подъем флага, как я понимаю? – тихонько говорит Беляев, поглаживая седую бороду.

К самому уху Беляева приник штурман Бирилев и указал рукой вперед:

- Крутит нас…

- Течение. Ясно! – кивнул головой командир.

- Кормой вперед выходим…

- И отлично!.. Я хочу понять, сколько их здесь. Не началась ли высадка десанта?.. мало ли?.. А вы что предлагаете?, Степан Иванович? – Беляев вопросительно взглянул на своего старшего офицера.

- Я бы пошел на таран! – сверкнув глазами прошептал «старшой».

- Да на каком же основании, помилуй бог? – почти испуганно прошептал командир.

 

Невидимые оркестры загремели какой-то марш…

 

У минного аппарата, готового к выстрелу, замер расчет.

- Кого ж это мы ловим седни? – доносится шепот.

- Ескадру, надо быть, какую, - вздохнул сосед, но тотчас прикусил язык, увидев у себя под носом здоровенный боцманский кулак.

 

И снова мостик… Музыка как будто потише…

- Интересное положение! И долго это будет? – скрипнув зубами, спросил Бобылев.

- Не думаю! – не очень уверенно произнес командир.

 

Волны совсем улеглись и нежно ласкают неподвижный таран.

 

Широкий внутренний коридор, заменяющий на «Варяге» церковь, темен и пуст, но Руднев, остановившийся ближе к первому плану, различает в глубине у иконы две черные фигуры, тускло освещенные мерцанием лампад.

Сняв фуражку, командир тихонько идет по коридору…

Склоняясь над аналоем, мягкой скороговоркой читает монах:

- О избавитися нам от всякие скорби, болезни, гнева и нужды по спасении душ наших господу помолимся!..

- Еще раз о плавающих! – раздается повелительный голос. И отец Паисий, укоризненно обернувшись, видит позади себя сине-черную разбойничью бороду Павлова.

- О мире всего мира и благосостоянии святых церквей… - пытается продолжать молитву монах.

- О плавающих! – учтиво, но твердо повторяет Павлов. Он стоит, заложив за спину руки, невольно вздрагивает, когда тихонько подошедший Руднев касается его локтя.

- О плавающих, в пути шествующих, недужющих, страждущих и пленных и о спасении их господу помолимся! – слышен покорный голос отца Паисия, вернувшегося к середине молитвы.

Офицеры взглянули друг на друга и тотчас поняли без слов, что оба они во власти одной и той же глубокой тревоги. Красивые слова «о плавающих и уходящих в путь» ложатся именно на эти два молчаливых скрестившихся взгляда.

Монах закончил чтение и кротко вопросительно взглянул на офицеров.

- Прошу прощения! Продолжайте батюшка! – величественным тоном произнес Павлов и, слегка поклонившись монаху, вместе с Рудневым скрылся за поворотом коридора.

 

В густом клубящемся тумане, на баке, на самой крайней точке корабля, т.е. над его форштевнем, плечом к плечу стоят Павлов и Руднев. У ног их видны тяжелые якорные цепи, уходящие во мглу и словно сдерживающие одетого в броню боевого коня, готового ринуться к просторам.

- «Кореец» ушел? – вполголоса в упор спросил артиллерист.

- Не буду отрицать этого, - наклонил голову Руднев.

- Кремень старик, - прошептал Павлов, сжимая руку командира и чутко прислушиваясь. – Вот, вот, опять что-то!.. Эх, неспокойно сегодня в тумане, Всеволод Федорович!.. И в душе и в тумане, хочу я сказать, неспокойно!

- Именно поэтому я и искал вас по всему кораблю! – послышался ласковый ответ командира.

 

Ухватившись за поручни и наклонившись вперед, офицеры тоскливо всматриваются в туман и не знают, что здесь же, на баке, в нескольких шагах позади и дальше за орудиями стоят по-двое, по-трое матросы «Варяга» и так же напряженно слушают тишину.  Среди матросов выделяется богатырская фигура артиллериста дяди Феди.

 

«Кореец» по-прежнему неподвижен, но впереди, за пеленой чуть поредевшего тумана, отчетливо обрисовались хищные контуры двух миноносцев, очень близко стоящих друг от друга. Правее появились еще два…

Пугливо гукнула японская сирена, и сразу же, с быстротой упавшего занавеса, вновь погустел туман.

- Мина идет! – обернувшись к ходовому мостику, крикнул один из впередсмотрящих.

- Готовсь! – ответил из тумана далекий голос «старшого».

 

Мина идет… По дымной воде стелется ее пенный след.

 

На мостике – щемящее сердце ожидание катастрофы.

Младшие офицеры стараются не смотреть друг на друга.

Беляев стоит чуть наклонившись вперед и цепко держась за поручни. Один только Бобылев, как ни в чем не бывало, полушепотом отсчитывает секунды.

- Девять, десять!, одиннадцать, двенадцать!..

- Прошла-а! – крикнули с палубы.

На мостике вздох облегчения. Офицеры встрепенулись, ожидая энергичных команд, но капитан даже не шевельнулся – напрягая слух, он ловит каждый звук, доносящийся из тумана.

 

Над мостиком пронзительно засвистел воздух. Все притаилось, сжалось. Короткая шальная очередь крупнокалиберного пулемета(митральезы) хлестнула по высокой трубе и сорвала какие-то снасти.

- Мина по правому борту!.. – нервно крикнули с палубы.

Неподвижно стоит командир, и это его поведение так странно, что даже Бобылев не выдержал и, с любопытством наклонив голову, посмотрел в лицо старика.

- Проходит!.. Прошла!... – опять крикнули с палубы.

- Мина за кормо-ой!.. Проходит, - донесся певучий голос.

- Хватит!.. Отвечаем!.. – возмутился наконец Беляев. – Минами по поверхности, Степан Иванович! Без шума только! Без артиллерии! Право на борт, лейтенант! – Потом печально покачал головой. – Вернемся! Их четверо! Против рожна не попрешь!

Бобылев исчез.

- Полный вперед! – с облегчением проговорил в переговорную трубку штурман.

- Право руля! – И рулевой, неистово закрутивший штурвал, радостно улыбнулся, увидев, что рядом с ним, плечом к плечу, встал седой командир корабля.

 

К двум минным аппаратам правого борта подбежал Бобылев.

- По поверхности! Минами!.. Дай ему поросеночка с кашей! Дай гуся с яблоками! Дай пирога с капустой! Авось да заденем!..

Послышался двойной характерный звук минного выстрела, словно чихнул или кашлянул большой хищный зверь.

Три-четыре черные «сигары» скользнули за борт и скрылись в непроглядном тумане.

 

Низкая корма канонерской лодки стремительно исчезает во мгле. Постепенно опадают и расходятся широким веером белые волны, вздыбленные винтом.

Умолкают японские сирены. Наступает тишина.

 

Вся команда «Корейца» построена двумя шеренгами, лицом друг к другу в тесном внутреннем коридорчике. И пристально всматриваясь в усатые мужественные лица своих матросов, медленно идет командир.

- Уговор такой: вы ничего будто не знаете, а я и подавно! И нигде-то мы не были и, ничего-то мы не видели! Понятно, что ль?

- Понятно, вашсокродь! Всю ночь тихо, благородно на якоре стояли!

- Полоумные мы нешто? В такой-то туман? – слышны солидные голоса.

- О чем же я и говорю, - кивнул головой командир.

Подойдя к офицерам, стоящим в тупичке коридора, на фланге этого своеобразного смотра, Беляев остановился перед Дорофеевым.

- Ну как, сынок? Что это было, как вы думаете?

- Я думаю, - «учебная тревога по секретному приказанию командира»!..

- Ах, разбойник, - засмеялся Беляев. – Запомнил! Ну, скажи на милость. – Потом сразу став суше и строже, обратился к остальным: - Цветочки распускаются, господа офицеры, а там, глянь, и ягодки скоро поспеют. Так-то вот!

 

Бухта Чемульпо. Туман понемногу рассеивается и превращается в приятную дымку, кое-где уже пронизанную солнцем. Сквозь эту дымку на фоне темных очертаний коммерческих пароходов встает перед ними во всей красе «Варяг» - четырехтрубный, серебристо-белый крейсер.

(Защитной окраски он не имел. Именно таким серебристо-белым он запечатлен на фотографиях и картинах. Кстати, крейсер «Аврора» - славный революционный корабль – как бы младшая сестра «Варяга». Разница только в размерах и количестве труб.)

У нижней площадки парадного трапа тихонько покачивается на волнах шлюпочка, прибывшая с «Корейца». На площадке, прижавшись спиной к борту крейсера, чтобы, упаси бог, не заметил сверху вахтенный начальник, стоит молодой шустрый матросик и негромко беседует с гребцами в шлюпке.

- Ходили, что ль, куда, отцы? – деликатно выпытывает «варяжец».

- В ночь да в туман? Эх, браток, мы свое отгуляли! – слышен равнодушный ответ.

- А чего ж борта вроде мокрые у «Корейца»?

- А ты в туман постой, враз и взмокнешь!

- А шумели будто ночью, это чего же?

Седоусые гребцы хитро переглядываются.

- Это мы рыбку ловили… Табачок есть, что ли?

- Да нешто вы, идолы, когда чего скажете? – ворчит матрос, подавая в лодку кисетик, и вдруг, насмешливо прищурив глаза, объявляет. – То-то ваша рыбка поутру в туманах волком выла!..

И, не оборачиваясь, убегает вверх по трапу.

 

В мягком кресле в апартаментах Руднева сидит старший лейтенант Бобылев и заканчивает рассказ о плавании «Корейца». Руднев и Павлов внимательно слушают его.

- Вот и все! На мины ответили минами; закутались в туман и молча ушли…

Бобылев взял из ящика сигару, повертел ее в руках, бросил обратно в ящик и закурил папиросу.

- Где это произошло? – спросил Руднев.

- Рядом, милях в пяти от берега… взвыли, черти, ужасно! Они-то ведь на якорях! Теченье кружит!.. Ни зги не видно! Стрелять? Куда? Своим бока намнешь! Догнать? Попробуй, догони!

- Каменья? – подсказал Павлов.

- Да, и каменья тоже! – как-то нехотя согласился Бобылев.

- Но вы?

- Как видите!..

- Но как же все-таки?..

Бобылев нетерпеливо мотнул головой:

- Почти все время полным ходом… Не знаю – спросите старика!.. Он просто вел корабль! – Бобылев в почтительном недоумении развел руками и обратился к командиру крейсера: - Все наше плаванье продолжалось три с чем-то часа, Всеволод Федорович!

- Ровно три! – поправил Руднев. – Как вы оцениваете положение, Степан Иванович?

- Порт блокирован! – коротко ответил Бобылев.

- Блокада нейтрального порта… - начал было Павлов, но в это время резким, коротким звонком прозвенел массивный телефон.

Руднев подошел и взял трубку. Павлов наклонился к уху Бобылева.

- Марс! Мы послали туда офицера, - прошептал он.

- Да!.. Так!.. Отлично!.. Продолжайте наблюдение, мичман!..

Руднев с каким-то странным выражением лица повесил трубку и подошел к офицерам.

- Господа! Видимость почти полная… Горизонт чист. Ни одного дымка… Пусто…

- Наваждение! – изумленно ахнул Павлов.

- Игра! Старинный фокус! – вставая с кресла, сказал Бобылев. – Ушли за горизонт. Пожалуйте, мол, путь свободен! Но придут! Не могут не притти…

 

Лавируя среди больших кораблей, стоящих в порту, пробираются две китайские шампуньки – небольшие крытые лодки, движимые только кормовыми веслами. В шампуньках, нагруженных тюками и корзинами, сидят, беседуя с подручными, солидные китайцы с косами, в черных шелковых одеждах: это прачки и мелкие купцы, поставляющие на корабли всякую необходимую мелочь и снедь. Под крышей второй шампуньки мы неожиданно видим старых знакомых: молчаливого молодого китайца, а рядом с ним «человека в котелке», на этот раз сменившего пальто и котелок на китайскую одежду – круглую шапочку и длинную черную косу.

 

К корабельному колоколу (рында) подошел артиллерийский комендор – тот самый красавец, что рассуждал накануне о «душе корабля». Подошел, браво расправил усы, ухватился правой рукой за рында-булинь и с необыкновенным шиком пробил четыре полнозвучных двойных удара.

- Стоп! Полдень! Враз и точно! – щелкнув крышкой серебряных часов, заметил остановившийся рядом боцман и, не получая ответа, удивленно взглянул на комендора.

Наклонив голову и предостерегающе подняв руку, тот прислушался к золотому замирающему гулу.

- Ты что это? – испуганно спросил боцман.

- Голос… - загадочным голосом ответил комендор.

- Голос?! – испуганно повторил боцман, на цыпочках приближаясь к колоколу.

- Не мирный, далекий… будто труба боевая! – таинственно вытаращив глаза, ответил комендор. И по выражению лица трудно понять, верит он своим словам или попросту «разыгрывает» друга.

- И впрямь поет! К чему бы, Федор? – приложив ухо к колоколу, в страхе шепчет боцман. Но, подняв голову, видит перед собой смеющиеся глаза…- Тьфу! – с досадой плюнул боцман, - колдун ты, Федор, язычник и суевер! Мне-то хоть голову не морочь!.. – Но договорить не успел – метнулся в сторону и пронзительно засвистел в свою дудочку: - Эй, ходя! Эй, купеза! Куда ж тебя нелегкая занесла? Вертай назад сей секунд!

Боцман убежал. Дядя Федя проводил его снисходительным взглядом.

Два «китайца» не в меру близко подошли к одному из дальнобойных орудий, но, заметив мчащегося к ним боцмана, пустились наутек.

Ласково проведя рукой по поверхности колокола, украшенного литой славянской вязью «Варяг», дядя Федя задумчиво, как бы для себя одного произнес:

- «Слышу, слышу топот дальний,

     Трубный звук и пенье стрел!»

С подветренной части палубы доносится говор и смех. Прибыли китайские купцы. Молодые, ловкие подручные проносят во внутренние палубы тюки и корзинки с бельем, а купечество церемонно беседует с обступившими их моряками. Купцов немного: семь или восемь человек.

Вот пожилой китаец-прачка торгуется с корабельным ревизором, стараясь всучить ему длиннейшие счета, испещренные иероглифами.

Мелькнули наши «знакомые» и тихонько разошлись в разные стороны.

Семеня ножками, едва поспевая за длинноногим старшим офицером, катится кругленький, толстенький портной, благоговейно неся на вытянутых руках новый парадный сюртук, аккуратно завернутый в кусок темного шелка…

Почтенный старый ювелир, взяв под руку лейтенанта Муромского, по секрету раскрыл перед ним маленький футлярчик с двумя обручальными кольцами.

- Мусату-капитана! А? – почтительно произнес купец.

Муромский взглянул и восторженно воскликнул:

- О господа, пгашу взглянуть! Секгет Мусатова открыт! Ведь ежели судить по этому колечку – невеста должна быть пгелестна!

И неугомонный франт с умилением воззрился на крохотное обручальное колечко…

- Полегче ты, Платон! Жених бы не услышал, - смеются обступившие Муромского молодые офицеры.

- Он далеко, он не узнает! – дурачась, напевает Муромский. – Наш благодетель и заступник загнал его на марс!

- Жалею, что не вас загнал! – послышался над ухом лейтенанта спокойный голос Руднева…

И командир, в сопровождении Бобылева и Павлова, неторопливо прошел сквозь почтительно расступившуюся толпу моряков.

- Ну, влип! – лепечет Муромский, прикрывая ладонью рот.

 

На марсе стоит мичман Мусатов и, поглядывая на горизонт, нажимает кнопки гейслеровского телефона. Ответа нет. Заглянув на палубу, офицер решает спуститься вниз…

 

Направляясь к парадному трапу, Бобылев и провожающие его Руднев и Павлов натолкнулись на старенького лодочника, с трудом тащившего на спине бельевую корзину. Поравнявшись со старшим офицером канонерки, он тихонько кашлянул.

Бобылев круто остановился. Павлов и Руднев прошли вперед.

- А! Это ты, Фынь Ю-сен!.. – приветливо поздоровался со стариком Бобылев.

В ответ прозвучала гортанная фраза, которую «старшой» бесспорно понял, а вслед за ней несколько исковерканных русских слов.

- Тамма! Дуа! - Фынь Ю для наглядности поднял два пальца вверх. – Прасика не прасика, купеза ни купеза. Никто не знай, моя знай. Твоя смотри, моя ничего не говори!..

Фынь Ю подхватил свою корзину и юркнул за выступ палубной надстройки.

Бобылев покачал головой и повернул обратно к купцам.

 

Китайский «купец» - недавний «человек в котелке» - пытается соблазнить отца Паисия, развернув перед ним кусок великолепной чесучи.

- Чи-чунь-чаа. Огинна Дешина! – нараспев расхваливает он свой товар.

Батюшка нерешительно теребит бородку, он склонен купить.

- Аршин пять ежели! Маловато, пожалуй!..

В этот момент подошел Бобылев.

- Чи-чунь-чаа! – орудуя аршином, заулыбался «купец», стараясь привлечь еще одного покупателя. Но Бобылев наклонился и пристально заглянул ему в лицо.

- А кто ты такой? – равнодушно спросил он.

«Купец» поднял голову и даже не сморгнув, ответил глуповатой дальневосточной прибауткой тех времен:

- Моя? Первая я гирдия зурика – масеника купеза Си-И-Фунь-Чий!

Бобылев придвинулся еще ближе. В глазах «купца» на миг мелькнуло удивление и злоба. Молодой «купеческий подручный», занятый торговлей в двух шагах в стороне, сделал испуганное предупреждающее движение.

Поздно!.. Бобылев, молча размахнувшись, с силой ударил «купца» по скуле… Тот, выронив часучу и аршин, отпрыгнул в сторону и, не удержавшись, свалился за борт.

Оттолкнув оторопевших матросов, «подручный» рванулся вслед за хозяином, но комендор – дядя Федя – успел огреть его по спине и схватить за косу.

Увы, к изумлению моряка, коса и круглая шапочка остались у него в руках! «Китаец» сделал огромный прыжок, бросился вниз головой в холодную воду залива.

Свист, гиканье, крики ярости… Матросы и офицеры устремились к борту.

Бобылев, рискуя сорваться вниз, выхватил револьвер. Священник едва успел удержать его за руку.

Далеко в стороне от крейсера вынырнули два уплывающих «китайца», видим две черные головы, остриженные характерным японским «бобриком».

Потрясая оторванной косой, комендор подбежал к первому попавшемуся лейтенанту:

- Вашбродь! Дозвольте шлюпку! В миг догоним!

Тот не успел ответить. Раздались пронзительные трели боцманских дудочек:

- Смирно! – неистово заорали боцманы.

Тишина наступила почти мгновенно.

На палубу, в сопровождении мичмана Мусатова, вышел командир…

- Купцам немедленно удалиться на берег! Команде сойти во внутренние палубы! Господам офицерам собраться в кают-компании! – сухо, почти не повышая голоса приказал Руднев. Потом, заметив Бобылева, все еще стоящего у борта, подошел к нему.

- Всеволод Федорович… - начал было «старшой» но, взглянув на капитана, умолк.

Руднев, дружески, взял его под руку и произнес совсем уже тихо:

- Дорогой мой, прошу вас подняться со мной на мостик. Дело в том, что…

 

В свинцово-серой океанской дали отчетливо видна окутанная дымом эскадра, идущая в кильватерной колонне. Движение вражеского отряда отнюдь не лишено мрачного величия. Эскадру ведет броненосный крейсер «Азама». Следом за ним идут пять не менее громоздких крейсеров с высоченными трубами и – параллельными курсами – восемь почти одинаковых, низко сидящих миноносцев… Но, далеко опередив эскадру, появляется девятая миноноска. Она мчится полным ходом, зарываясь носом в пенистые буруны. Она уже поравнялась с маленьким белым маячком, одиноко торчащим на вершине подводной скалы при входе в глубокую бухту Чемульпо.

 

Бобылев и Руднев с биноклями в руках стоят на ходовом мостике. Позади видны Мусатов и вахтенный начальник.

- Вы были правы, - они возвращаются. Эскадра целая!

- Перед вами адмирал Уриу со всеми своими утюгами… Вот эта вертихвостка впереди, ну, разумеется, «Митсуко» с господином Симамурой!.. Посмотрим!.. Она уже входит в бухту…

Оба одновременно опустили бинокли. Лицо Руднева всегда спокойно и чуточку холодно. Бобылев с трудом сдерживает свое злое полное удовольствие.

Кивком головы Руднев подозвал вахтенного начальника:

-Горнистов не вызывать и, на приветствия японцев не отвечать! Полнейшее пренебрежение!.. Понятно?

- Есть! – вытянувшись в струнку, повторил офицер.

- Готовить к спуску противоминную сеть!..

- Есть, противоминную сеть готовить к спуску!..

 

«Митсуко», постепенно замедляя ход, вошла во внутренний рейд и вскоре приблизилась к русским кораблям. Над одной из четырех низких труб вспыхнул пар, и тотчас раздался хриплый вой сирены.

Вслед за тем пронзительно заверещали медные японские рожки, играющие «захождение» военного корабля.

У флага стоит командир миноносца барон Симамура и с любопытством ждет ответа «Варяга».

На «Варяге» тишина и безлюдье.

У кормового флага неподвижно стоит часовой и смотрит куда-то в небо.

 

Симамура, выхватив бинокль, направляет его в сторону «Корейца».

 

Палуба «Корейца»… Видны матросы: сидят, беседуют, не обращая внимания на Симамуру. С кипящим самоваром в руках прошел Антоныч. Корабельный кок подошел к фальшборту и, как ни в чем не бывало, выбросил за борт ведро картофельных очисток…

 

Барон Симамура гневно опустил бинокль…

На мачте «Митсуко» взвилась серия пестрых сигнальных флажков. Громыхнул якорь…

 

Почти одновременно от пристани Каменного дракона отчалила маленькая консульская шмонка. В ней два японских офицера: майор с подвязанной распухшей щекой и лейтенант надменного  вида.

Французский патруль, остановившийся на ступеньках пристани, провожает лодку неучтивыми замечаниями.

Майор торопит гребцов.

 

В салоне «Корейца» уют и тишина. В клетке, прыгая по жердочкам, щебечет канарейка. На круглом столике (какой бы нелепостью на первый взгляд это не показалось!) бурлит маленький тульский самоварчик, хитроумно прикрепленный к столу на случай неожиданного крена. На столе красуются пестрые чайники, кузнецовские чашки и целая груда румяных, свежих бубликов.

У самоварчика хлопочет седоусый Антоныч.

- Второй раз вздуваю угли, вашбродь, - громко ворчит он. – Меня-то давно попрекали, а сами, что?

- И все ворчишь?.. Ну, разбудил бы, - послышался из смежной комнаты голос Беляева.

- Попробуй разбуди! – всплеснул руками Антоныч: - С «Варяга» «старшой» семафорами передавали: «командир спит, мол, не моги тревожить, голову оторву!

- Скажи на милость! Так и передали «голову оторву!»? – усмехаясь спросил бодрый, отдохнувший командир, входя в салон и останавливаясь перед клеткой с канарейкой.

- Досконально так! На весь порт осрамили!

Антоныч свирепо схватил с дивана гитару и переложил ее на другое место. – И оторвет, цыганская душа!.. И так уж на «Варяге» делов каких-то натворили! Их благородие, «старшой», то-есть. Двоих купцов, слышь, в воду скинули! И это до того еще как та «японка» в порт нагрянула! А эскадру и отсюда видно!..

Весь этот залп потрясающих новостей слегка ошеломил Беляева. Однако новость об эскадре он принял серьезнее других.

- Вернулись? Ясно! – прошептал он, сдвинув брови, но тотчас успокоился. – А что же за «японка»?

- «Мицука», с Сигнатурой! – невозмутимо доложил Антоныч.

Беляев, не сдержавшись, ударил ладонью по столу и гневно прикрикнул на вестового:

- Шут бы тебя побрал со старшим офицером вместе! Кто был у флага?

- И не подходили вовсе!.. И «захождений» не играли… С подлецами, мол, не здоровкаемся! – отвечал Антоныч.

- Молодцы! – облегченно вздохнул Беляев. – Кто на вахте?

- Мичман Дорофеев, вашсокродь!- хриплый вой японской сирены ворвался в полуоткрытые иллюминаторы.

- Ишь воет, злая рота! – чуть слышно выругался Антоныч, наполняя пеструю чашку крепчайшим чаем. – Извольте кушать, покуда не простыл! Опять же бублики!.. Сам изготовил, как по туману-то бродили!..

И когда седой командир уселся на диван, застегнув на все пуговицы старенькую «тужурочку» с заплатанными локтями, Антоныч близко наклонился к нему:

- Выходит дело, началось, вашесокродь?

- Выходит дело, начинается, Антоныч, - в тон ему ответил командир.

- Вот так-то и матросы думают, - вздохнул Антоныч. – Ну что ж, нам старым, не впервой!..

С палубы донеслись два размеренных удара колокола, что означает вызов вахтенных матросов.(фалрепных к трапу) для встречи приближающей шлюпки.

- «Старшой» вернулись! – проворчал Антоныч, поставив на стол вторую чашку.

Секунду спустя в дверь каюты осторожно заглянул Бобылев.

- Разбудил-таки, - свирепо прошептал он. – А ну, брат, присмотри, чтобы не вошел никто!

Антоныч вышел в коридор. Беляев, почуяв важные новости, встал из-за стола.

- Я слушаю вас, друг мой!

- Уриу на внешнем рейде. Полчаса назад в порт прибыла миноноска!..

- Знаю: «Митсуко»! Что на «Варяге»?

- «Варяг» опустил противоминную сеть. Командир крейсера приглашен и только что отбыл на совещание международной эскадры.

- Та-ак, все ясно!.. Но, чайку, чайку, Степан Иванович! Вот бублики!.. А что у нас?

- Полная боеготовность! Впрочем, это не бросается в глаза. Прогуливаются по палубе. Воздухом дышат!..

«Старшой» с жадностью набросился на бублики.

- У кого собрался совет? – хмуро спросил Беляев.

- У английского командора Бейли на борту крейсера «Тальбот».

-… на борту крейсера «Тальбот»!.. – тихо повторил Беляев. – Все ясно!..

 

В салоне командира английского крейсера «Тальбот», помимо Руднева и хозяина крейсера – безликого, долговязого коммондора Бейли, находятся командиры французского крейсера «Паскаль» и итальянского «Эльба».

Совещание началось. Все офицеры в парадных мундирах, при саблях и орденах, сидя за круглым столом, слушают в высшей степени вялый доклад коммондора Бейли:

- … Таким образом, - сквозь зубы цедит он, - командующий японской эскадрой поставил нас перед дилеммой: или мы… - обобщающим жестом он указал на себя, на француза и итальянца, - … должны завтра же покинуть этот порт до четырех часов пополудни, или вы, дорогой командир, должны выйти в море!..

- Почему вы должны и почему я должен? - сдержанно спросил Руднев, но худенький старичок-француз, с седой бородкой “буланже”, не дав ответить Бейли, порывисто вскочил, едва не опрокинув кресло:

- Вот именно: п о ч е м у? Я тоже спрашиваю: п о ч е м у?! Это неслыханно! Мсье Уриу требует, Мсье Уриу предписывает!.. И, наконец, кто знает - Мсье Уриу атакует? Но кого, но где? О сакрэ-кэр! Моих русских друзей в нейтральном порту!.. А я?.. А мы?.. Мы что же - будем хладнокровно смотреть?.. О нет!

- Он прав! - воскликнул большеглазый итальянец. - Международная мораль оскорблена! Международные законы попраны! Растерзаны!..

- Спокойствие, господа!.. - промямлил Рейли.

- Спокойствие?! - презрительно повторил француз. - Вы требуете невозможного, дорогой Бейли! Отлично!.. - Он рванулся вперед и, встав рядом с креслом Руднева, эффектно скрестил руки. - Клянусь знаменем Франции! Я ставлю моего “Паскаля” рядом с русскими! И - пусть войдут!

- Да! Пусть войдут! - менее решительно заявил итальянец.

- Еще раз спокойствие! - равнодушным тоном протянул Бейли и очень любезно обратился к Рудневу: - Война, по-видимому, объявлена, мой командир?.. Вам что-нибудь известно об этом?

- Официально мне ничего не известно об этом! - холодно ответил Руднев.

- Ага! - закричал француз, бросаясь к Бейли и указывая на Руднева. - Ага! Я говорил! Ему ничего не известно! Так на каком же основании...

Он не успел договорить. У входа в салон появился английский вахтенный офицер:

- Вельбот командира американского авизо приближается к трапу!

- Прошу извинения! - Бейли с легким наклоном удалился вслед за офицером.

Маленький воинственный француз вновь подбежал к командиру “Варяга”.

- Я имею честь сегодня предложить моим коллегам нечто иное! Блистательное! Великолепное!..

- Что именно? - со снисходительной симпатией спросил Руднев.

- Да. Я сказал им: мы уйдем! Но как? Только вместе! Мы окружим вас почетным эскортом и, понимаете, все вместе! - пройдем через эскадру этого самонадеянного месье! Пройдем! И заставим уважать международные законы!..

- Что же ответили ваши коллеги? - усмехнулся Руднев.

- Увы, они не согласились! - поникнув седой головой, ответил француз.

- Безумная эскапада! - вздохнул итальянец.

Открылась дверь и Бейли почтительно пропустил в салон командира американского посыльного судна (авизо) “Виксбург”. Этот американец в своем подчеркнуто скромном черном сюртуке, почти без галунов и украшений, скорее похож на пастора, нежели на моряка. Бутылочного цвета бездушные глаза на одутловатом бабьем лице завершают это сходство. Последовали чопорные, отнюдь не дружественные приветствия.

- Я тоже глубоко взволнован! - вяло пожимая руку Руднева, сказал американец. - Но, дорогой командир, вы сами знаете, что значит нейтралитет маленькой Кореи и что такое корабль воюющей страны в этом беспомощном нейтральном порту!

- Разоружение и плен! - тихонько вздохнул итальянец.

- Они займут Корею, это несомненно! - добавил Бейли.

- Что вам угодно предложить? - нетерпеливо и чуточку надменно спросил командир “Варяга”.

- Я собрал совет... - развел руками Бейли.

- О, только в ваших интересах! - вмешался американец. - Двести двадцать орудий японской эскадры против ваших сорока пушек...

- Вы ошиблись: против пятидесяти трех. Вы забыли “Корейца”! - ледяным тоном поправил Руднев.

- Сорок и даже пятьдесят тысяч тонн против ваших шести с половиной тысяч! - настаивает американец.

 

- Вы снова ошиблись! Против семи тысяч семисот. Вы забыли “Корейца”!

- Какой ответ! О дьябль, какой ответ! - восторженно вскричал француз, но Бейли удержал его холодным взглядом.

- Ближе к делу, господа! - сказал он.

- Вы правы, дорогой Бейли! - американец уселся на низкое кресло, аккуратно подобрав фалды своего сюртука.

Бейли отпер ключами тяжелый кожаный бювар:

- В качестве старшего по рейду имею честь огласить следующий ответ его превосходительству командующему японской эскадрой... - Бейли поднял к глазам письмо. - Сэр!.. На основании существующих международных законов мы решительно утверждаем, что порт Чемульпо является нейтральным. А потому... энергично протестуя против попытки нарушения нейтралитета Кореи, будем рады слышать ваше мнение по этому поводу!

- Как? - удивленно переспросил Руднев.

- “будем рады слышать ваше мнение по этому поводу!” - деревянным голосом повторил Бейли.

- Прелестно! - иронически заметил командир “Варяга”.

На этот раз хваленая выдержка изменила англичанину, бросив на Руднева возмущенный взгляд, он почти скороговоркой закончил чтение письма.

- Подписали командиры военных крейсеров Англии, Франции и Италии... Командир американского военного судна воздержался.

- Не имею полномочий! - пояснил американец.

- И это все, господа? - вставая, спросил Руднев.

- Все! - ответил Бейли, пряча письмо в бювар.

Опершись на саблю, Руднев остановился во главе стола и обвел присутствующих спокойным, слегка насмешливым взглядом:

- Благодарю! Иного я не ждал. И... я вполне удовлетворен, господа! Международное право находится под надежной защитой!.. Имею честь!..

Он сухо поклонился и, поддерживая саблю, направился к двери. Бейли поспешил за ним.

- Что вы намерены предпринять, мой командир?

- Ждать объявления войны! - не останавливаясь, ответил Руднев.

Бейли и Руднев ушли.

- Бейли полагает и я присоединяюсь, - заявил американец, - если русские не сдадутся, мы уйдем завтра в два часа дня, но...

- Предательство! Я не уйду! - твердо сказал француз.

- Совершенно верно: не уйдете!.. Вы прервали меня! Я именно хотел сказать: но так как они сдадутся, мы никуда не уйдем!..

- Иного выхода у них нет! - прошептал итальянец.

 

Перекресток в центральной части города. На перекрестке торчат английские патрули. Все лавочки закрыты. Торговля прекратилась. Не слышно ни криков, ни смеха.

Узкие улицы заполнены людьми, поспешно идущими в одном направлении. Опережая всех, проходит стройная корейская девушка в белых одеждах...

На пристань Каменного дракона стекаются сотни людей: корейцы, китайцы, европейцы. Все в глубокой тревоге смотрят в сторону бухты.

В просторной кают-компании “Варяга” собрался весь офицерский состав корабля: двадцать пять человек, не считая доктора и священника.

Кроме тех, кого мы упомянули выше, сюда пришли седеющие корабельные механики и инженеры - умные, скромные люди с серебряными погонами на плечах в силу особых традиций царского флота, держащиеся чуть в стороне от строевой части. Но сейчас, плотным кольцом окружив командира, все с глубоким вниманием слушают его необычную речь. Он говорит неторопливо, нигде не повышая голоса, хотя в иных местах заметно, что бурное негодование, готовое прорваться, беспощадно подавляется железной волей этого человека.

- В иных случаях... солдат становится поэтом... Надеюсь этот откровенный разговор останется между нами?.. - Руднев взглянул на собравшихся и чуть улыбнулся в усы. - Господа! Мы маленькая, но грозная русская крепость, затерянная на краю света! Над нами в           черных тучах близкой войны развевается наш старый флаг. Связь с Родиной прервана... Случилось так, что в силу особого приказа наместника его величества... вот он приказ! - небрежным жестом Руднев вынул из кармана  плотный лист предательской инструкции, заглянул и пренебрежительно спрятал обратно. - Мы - лучший крейсер мира - оторваны от нашей эскадры и при всех обстоятельствах даже думать не смеем о том, чтобы покинуть порт “ без специального на то распоряжения”. Не нам судить начальство, господа!

- Увы, не нам... - чуть слышно прошептал кто-то.

- Но... события надвинулись, это чувствует каждый. прошу вас не кричать “ура” - это позднее!.. Сейчас сюда войдет японский консул, и над “и” будет поставлена точка! Прошу вас соблюдать полнейшее спокойствие. Помните о достоинстве флага!.. Мичман Балк, пригласите господина консула пожаловать сюда.

- Есть! - отозвался Балк, направляясь к выходу.

- Прошу! - приказал командир, и по его знаку все присутствующие мгновенно построились в две шеренги и замерли. Руднев занял свое место перед строем.

Секунду спустя у порога появился мичман Балк и пропустил в кают-компанию, надутого как пузырь низкорослого человека во фраке, в перчатках, с цилиндром в руках.

Скуля, улыбаясь и раскланиваясь во все стороны, консул мелкими шажками подбежал к Рудневу.

Но в ответ на изысканный поклон командир ограничился легким кивком головы, тем самым установив дистанции, отвергающую рукопожатие. Японский джентльмен вопросительно указал на офицеров.

- О?.. Аха?..

- Секретов нет! - холодно ответил Руднев.

- О!.. Аха!.. Ультиматум! - тоненьким голоском пропищал консул, жестом фокусника извлекая из кармана сложенный вчетверо лист.

- Господа офицеры! - тихо скомандовал Руднев, и вся шеренга единым движением приблизилась на два шага.

Консул невольно отступил, с тревогой взглянув на Руднева.

- Теперь читайте! - кивнул головой командир.

- Ультиматум! - с наслаждением повторил человечек и, поправив очки, стал читать документ, сопровождая чтение улыбками и поклонами. - Ультиматум! Ввиду существующих в настоящее время враждебных действий между правительствами Японии и России я, адмирал, командующий эскадрой божественного микадо Мутсухито... почтительно прошу и предлагаю командиру крейсера “Варяг” и командиру канонерской лодки “Кореец”, находящимся в порту Чемульпо, немедленно выйти в море и сдаться на милость победителям!..

- Рекомендую вам не повторять этой фразы! - сухо перебил Руднев.

- Аха!.. Таков документ! - почтительно шипя, склонился консул.

- Продолжайте!

- ... в противном случае, - читает японец, - моя эскадра всей своей мощью атакует вас здесь, в порту, на месте якорной стоянки; и для этого предписываю всем командирам военных и коммерческих кораблей других иностранных держав незамедлительно покинуть порт. Имею честь быть, сэр, вашим покорнейшим слугой! Подписано: Уриу, адмирал, командующий!.. Пожалуйста!

Японец аккуратно сложил документ и с новым поклоном протянул его командиру. Тот отрицательно покачал головой и не принял.

Консул в недоумении отступил.

- Прошу передать его превосходительству, - заметил Руднев, - что русские военные корабли “Варяг” и “Кореец” покинут этот нейтральный порт в тот самый момент, когда сочтут это нужным!.. Мичман Балк и лейтенант Муромский, проводите господина консула!

Балк и Муромский, выйдя из строя, встали по сторонам японца. Тот вытаращил глаза, заморгал и вдруг, как заводная кукла, закланялся, заулыбался и чуть не бегом пустился к выходу.

- Спокойствие! Полное спокойствие, господа! Прошу всех подойти ко мне! - приказал Руднев и, когда круг сомкнулся, заговорил негромко и сердечно. - С этой минуты не приказ наместника его величества, а прадедовские традиции русского флота вступают в силу. Господа, это война!.. Пусть же каждый офицер и матрос на “Варяге” помнит, что палуба под нашими ногами - это наша Родина, русская земля!.. А теперь прошу всем пройти к матросам и провести с ними остаток дня. Пишите письма домой. Как жаль, что я вынужден просить молодежь отказаться от роскошного бала шэ лэ з’ англэ! Полагаю, однако, что англичане смогут обойтись и без нас. Но!.. Обещаю вам роскошный парад!..

 

Упругая струя пара взвилась над трубой японской миноноски, раздался злобный вой сирены к которому тотчас присоединился дьявольский хохот клаксонов. (два матроса усердно крутят ручки примитивных “звукоизрыгателей”, еще не механизированных в те далекие годы).

На тонкую черную мачту “Митсуко” пополз пестрый набор сигнальных флагов.

На мостике стоят офицеры, среди которых мы узнаем майора с повязанной щекой и его молодого “подручного”. Бинокли японцев свирепо рыщут по пристани и бухте Чемульпо.

Видны встревоженные лица горожан, столпившихся на набережной Каменного дракона. Вслед за тем появляются палубы и флаги нескольких крупных и мелких коммерческих и военных кораблей, стоящих в гавани Чемульпо.

 

Японские офицеры опустили бинокли. Ждут ответа на сигналы...

 

На простой табуретке, прислонясь спиной к штурвалу, сидит потрепанный житейскими бурями бедняцкий шкипер Генриксен, капитан захудалой норвежской шхуны “Норген”. Какие ветры занесли его в Чемульпо - неизвестно, да и неважно. Важнее то, что старенькая шхуна, как выражение симпатии и солидарности простых сердец, вошла впоследствии в бесхитростную норвежскую песню о “Варяге”.

У старого Олафа Генриксена трубка в зубах, лицо окаймлено  пушистой бородой, а на коленях у него замызганная книга “Свод международных сигналов”, то есть сигнальный код. Вокруг капитана, нетерпеливо, заглядывая ему через плечо, собралась команда “Норген” - шесть или семь загорелых рослых моряков.

Мусоля во рту заскорузлые пальцы, шкипер перелистывает страницы:

- Вот!.. Ай, ай, це, нота, джей! - это означает: “всем коммерческим кораблям к утру покинуть порт”. Ну и канальи! С какой это стати, интересно узнать? И как они смеют?.. Взгляните-ка, что делают англичане?

- Английские капитаны гордо молчат.  Делают вид, что никого нет дома! - отозвалась команда.

- Американцы? Итальянцы?

- Американец курит сигарету. Итальянец ждет, что скажет француз.

- О, этот что-нибудь скажет! - шкипер вскочил и поднял к глазам старый бинокль, подвязанный веревочкой. - Смотрите, отвечает крейсер “Паскаль”!..

 

На белоснежной мачте французского крейсера, словно бесшумный выстрел, взвились сигналы, и какой-то матросик в шапочке с красным помпоном, птицей вспорхнул на кровлю боевой рубки, неистово засемафорил флажками.

 

С грохотом, оттолкнув ногой табуретку, шкипер перебирает таблицы кода.

Команда обступила его тесным кольцом.

- Француз отвечает! Нет, спрашивает!.. Нет... интересуется!.. Да, слушайте вы, слушайте! - вне себя орет шкипер... - Он спрашивает: “Почем в Нагасаки свежие огурцы?”

Восторженно хохочет команда, но шкипер, швырнув на палубу книгу, в отчаянии хватается за голову:

- Почему я не командую норвежским крейсером? Почему у меня нет сигнального набора? Что делать? Ах, вот что!.. - и, метнувшись в сторону, он вырывает из рук поваренка большой артельный чайник.

 

“Митсуко” покидает Чемульпо... Под сенью императорского флага, развевающегося над кормой, стоит командир миноноски барон Симамура. Он только что расшифровал по коду презрительный смысл французского сигнала и, в ярости, рванув к глазам бинокль, случайно направил его в сторону “Норген”, мимо которого проходила его миноноска.

И видит:

На бом-брам-рее норвежской шхуны вместе с флажком, обозначающим призыв к вниманию, взвился большой железный чайник, неторопливо наклонился и... из носика весьма выразительно полилась водяная струя.

А на корме, насмешливо поглядывая вслед барону, стоят семь дюжих штатских моряков, почесывая бороды, раскуривая трубочки и смачно сплевывая за борт...

Но шхуна “Норген” еще не сказала своего последнего слова. Матросская норвежская песня готовит необычайно красивый конец.

 

Опустилась тревожная ночь... На набережной Чемульпо по-прежнему стоит толпа горожан.

Тоскливо мерцают бумажные фонарики, покачиваясь на изогнутых палках.

На внутреннем рейде темнеют контуры боевых кораблей, прижавшись к пристаням, застыли коммерческие пароходы.

Но вот лучи прожекторов с возвышенных площадок “Корейца”, “Эльбы”, “Паскаля” прорезали мрак, устремились вперед и коснувшись поверхности моря у входа в бухту, создали цветовой зыбкий барьер.

В стороне от других виден “Варяг”. Он выделяется благодаря светлой окраске. Внимание! На высоте боевых марсов внезапно открылись и пристально взглянули во мрак два гигантских сияющих глаза. Богатырь проснулся и смотрит!..

И невесть откуда, из каких глубин родилась старая песня, лучше которой нигде не найти, чтобы раскрыть “душу” этого момента:

Степь да степь кругом,

путь далек лежит

Прожекторная площадка “Варяга”. Трое матросов направили далеко в темную ночь могучий послушный луч.

В той степи глухой умирал ямщик.

И, набравшись сил,

чуя смертный час...

Песня звучит в каждом отсеке корабля.

... В глубинах машинного отделения, где машинисты-механики благоговейно наполняют масленки у основания механизмов такой высоты, что глянешь вверх, и дух захватывает.

В бомбовых погребах, где богатыри в тельняшках сосредоточенно и любовно смазывают и полируют суконками каждый тяжелый снаряд...

Но всего громче звучит песня в жилых матросских палубах.

По давнему военному обычаю, из сундуков извлекаются чистые исподние рубахи. Матросы натирают мелом пряжки и пуговицы и пряжки мундиров и шинелей, толпятся вокруг столов и, орудуя раскаленными утюгами, старательно выглаживают парадную “смотровую” одежду.

Он товарищу отдает наказ:

Ты, товарищ мой, не попомни зла.

Здесь , в степи глухой, схорони меня...

В другом конце жилья, окруженный десятком матросов, сидит светлобородый добродушный мичман Мусатов и пишет письма под диктовку желающих. На столике перед ним - необычайно длинное послание, вероятно, вероятно сплошные поклоны. Да, так оно и есть!

- И еще кланяюсь я... пишите, вашбродь... с любовью низкий поклон...

Мусатов не выдержал и отложил перо:

- Хватит, Денисов! Всей волости перекланялись, на уезд перевалило!..

Матрос спокойно заглянул офицеру в глаза и сказал очень тихо, но так, что у стоящих вокруг больно защемило сердце:

- А я, вашбродь, всей России кланяюсь! Доведется ль когда?!

Ты лошадушек сведи к батюшке,

Передай поклон родной матушке!..

Как во время и как жестоко вступила здесь песня. Мичман не выдержал, встал и запел вместе с другими. Мичман не выдержал, встал и запел вместе с другими. И почему-то повлажнели глаза...

А жене скажи слово прощальное,

Передай ей кольцо обручальное...

...а пальцы сами собой нащупали в кармане тужурки заветный лакированный футлярчик, недавно доставленный ювелиром. Однако поборов минутную слабость, Мусатов тряхнул головой и вновь уселся за столик:

- Кому дальше, ребятки? - хрипло спросил он.

Да скажи ты ей - пусть не печалится,

Пусть с другим она обвенчается...

Нет не может писать офицер. И матросы понимают и деликатно терпеливо ждут.

Про меня скажи, что в степи замерз,

И любовь ее я с собой унес!

Затихает песня, пропадают слова, но далекий матросский хор продолжает звучать на фоне следующей сцены...

Совсем один в своем роскошном “дворцовом” кабинете сидит командир крейсера Всеволод Руднев и в глубокой задумчивости перебирает пачку давно-давно написанных, запечатанных, но не отправленных писем. Потом, безразличным жестом, положив письма на край стола, открывает запертый на ключ боковой ящик... Появляется толстая клеенчатая тетрадь, и мы вместе с Рудневым читаем первую страницу: “Капитан I ранга Всеволод Руднев. Замечания к лоциям Желтого моря. Диссертация.”

Мелькают страницы, исписанные твердым, уверенным почерком, но рукопись далеко не закончена.

Руднев с усмешкой повторяет прерванную фразу последней строки:

- “Теперь перед нами встает основная задача...”

И вздохнув, закрывает тетрадь...

 

Проходя по тускло освещенной и, на первый взгляд, пустынной кают-компании, мичман Мусатов заметил перед узким трюмо - единственным местом на корабле, где можно покрасоваться во весь рост! - некую странную фигуру... В расстегнутом парадном мундире, с черной шелковой повязкой на голове (чтобы “в ниточку” лежал пробор), но, самое главное, со специальным бинтом на усах, закрученных колечками, лейтенант Муромский, любуется собой, принимая элегантные и воинственные позы.

- Она не пгиедет в Агтур! - заметив Мусатова, запел Муромский.

Мусатов подошел и, опустив на плечо лейтенанта тяжелую руку, гневно заглянул ему в глаза:

- Ты в самом деле дурак, Платошка, или притворяешься только...

- Пгитворяюсь! Убеги лапу! - нежно сказала карикатура. - Но вуа тю, мон шег, стагик обещает госкошный пагад!.. А я, видишь ли, привык умирать в парадном мундире!..

Последняя фраза прозвучала так странно, что Мусатов растерянно взглянул на товарища, развел руками и вышел из каюты.

 

В кабинет Руднева вошли Беляев, Бобылев и сопровождающий их Павлов.

Командир крейсера взволнованно поднялся им навстречу.

Несколько секунд все молча, торжественно стоят друг против друга, потом так же молча, без слов, обнимаются крепко, и все четверо направляются к дверям...

Прозрачные лучи прожектора скользят над пучиной и, прикасаясь к воде, зажигают голубыми огнями седые гребни валов. Раздается легкий звон керосинового мотора и в кадр вступает черный, просмоленный корпус шхуны “Норген”. В воду с глухим плеском падают якоря.

 

Лучи прожекторов немедленно набрасываются на шхуну, ощупывают  ее со всех сторон, освещают до мельчайших деталей ее палубу, ее мачты и весь стоячий и бегущий такелаж.

На баке, на неизменном своем табурете сидит Олаф Генриксен и, поставив между колен старое дробовое ружье, строго смотрит вперед. За его спиной почти по-военному стоят матросы. Их пудовые, штормовые сапоги словно вросли в палубу...

А на корме, щурясь от яркого света, стоит пятнадцатилетний юнга-поваренок и, очень ловко орудуя флажками, семафорит какое-то сообщение тем, кто с помощью прожекторов наблюдает за ним со стороны рейда.

Проходит несколько секунд, и голубые лучи, словно успокоившись, отступают в сторону. Шхуна погружается во мрак. Вокруг грохочут волны...

Закорузлые, цепко соединенные пальцы накрыли дуло ружья. Поверх легла густая борода. Зоркие глаза морского волка устремлены в темноту.

Там, впереди, в черных провалах ночи мерцают едва заметные огни эскадры.

 

Со своей прожекторной площадки “варяжцы” ясно видят на дальнем рейде храбрую “Норген”, стоящую почти на грани досягаемости луча. С высоты она похожа на маленькую бабочку, опустившуюся на поверхность волн...

 

Руднев и Павлов, провожающие командиров “Корейца”, остановились у парадного трапа.

- Кто там впереди? - указывая вдаль, спросил Руднев.

Молодой мичман, вахтенный начальник, стоящий у трапа рядом с часовыми, прочел по бумажке:

- “Принял сигнал: “Я керосиновая шхуна “Норген”. Стою на вахте. Все в порядке.”

Беляев и Руднев всматриваются в темноту...

- На рассвете передайте шкиперу мою особую признательность, - обернувшись к мичману, негромко приказал командир.

Темная ночь наполнена затаенной тревогой... не спит Чемульпо... Неустанно скользят по внутреннему рейду прожекторы... зорко всматриваются вдаль часовые.

У орудий замерли расчеты...

 

И снова появляются строгие глаза старого Олафа Генриксена.

Керосиновая шхуна “Норген” стережет международную эскадру.

 

Прохладное, но все же весеннее утро... На внутреннем рейде Чемульпо белеют силуэты русских кораблей. Значительно дальше, в глубине бухты видны суда международной эскадры.

Чайки летят над заливом, тревожно кричат...

 

Слышен торжественный голос:

Было ровно 9 часов утра 27 января 1904 года.

 

В неярких утренних лучах кормовая часть “Варяга”. Флаг еще не поднят. Он, свернутый в виде тугого пакета, лежит в надлежащем месте на особой подставке.

Священник в зеленой с золотом ризе, скромно занял свое место в сторонке.

Экипаж корабля (около 300 человек) построен для парада по обеим сторонам верхней палубы.

Сверкают медные трубы оркестра.

На фланге стоят офицеры в черных парадных мундирах с золотыми тяжелыми эполетами. в белых перчатках, в треуголках, при саблях...

В первой шеренге красуется ослепительный Муромский, рядом с ним Мусатов, Балк и другие...

Команда “смирно” еще не подана...

Вдоль строя матросов похаживают боцмана, в последний раз проверяя “пригонку”.

И так же внимательно, но, разумеется, едва заметно для посторонних глаз, проверяет мичманов и лейтенантов старший офицер корабля. С того смахнул пылинку, тому жестом художника поправил эполет, проходя мимо Муромского, не удержался, чтобы с особым удовольствием не указать на него остальным. Глазами, только глазами!

Но вот донеслись звонкие удары склянок: Девять часов!

С последним ударом на палубу быстрыми, сухими шагами вышел командир.

Раздалась обычная команда:

- Экипаж смирно!.. Господа офицера!

Тотчас же появляется кормовая часть палубы “Корейца”.

Тот же строй, тот же блеск и порядок, только людей здесь втрое меньше и люди чуть другого склада, почти все старики сверхсрочной службы, седоусые, много видавшие в жизни, о чем свидетельствуют их георгиевские кресты и медали.

На палубу вышел Беляев, и странно видеть на нем парадный мундир с эполетами, треуголку и саблю.

И совсем уж трогательно выглядит молодой мичман Дорофеев, подошедший с рапортом как вахтенный начальник.

 

И снова “Варяг”... Здороваясь с матросами, Руднев проходит вдоль строя и, обойдя весь корабль, возвращается на корму и становится у еще не поднято флага. Наступает мертвая тишина.

- На флаг и гюйс!.. Флаг и гюйс поднять! - раздается команда.

Двое матросов потянули флагфалы. Большой парадный флаг нетерпеливо встрепенулся, скользнул вверх, широко развернулся в воздухе, и тотчас грянул духовой оркестр...

Взбежав по трапу на левое крыло ходового мостика, Руднев обернулся к неподвижно застывшему экипажу.

- Варяжцы!.. - разнесся по кораблю глубокий, мощный голос командира. -  Наш старый флаг - благословение Родины - сейчас взвился над нами!.. Здесь на Дальнем Востоке, не объявляют войны, здесь нападают вдруг и из-за угла!.. Японский микадо идет на Россию войной! Россия встанет и ответит!.. Верим!.. Знаем!.. Японский адмирал, который торчит сейчас на горизонте со своей эскадрой, желает нас атаковать и, без стеснения нарушить все международные законы, ибо мы с вами находимся в нейтральном порту! Он нас живьем бы проглотил, да нет, мы русский крейсер, лучший крейсер мира! Нас голыми руками не возьмешь! И не японец нас, а мы, мы японца атакуем... И атакуем не считаясь с числом его судов, как завещал нам наш дед, великий адмирал Нахимов! Эскадра перед нами! Ну, что же, тем больше чести! Исполняйте свой долг спокойно и точно, и тогда каждый снаряд ляжет в цель!.. Так поклянемся же друг другу: как можно дороже продать наши русские жизни. Нанести врагу самый самый тяжелый урон! Но ежели судьба сулит нам смерть и если этот наш парад последний, - помните: так умереть, как мы умрем под этим флагом - это значить не умереть никогда! Покажем врагу, как умеют драться за флаг и родину русские моряки!.. На прорыв вражеской эскадры! В бой! К победе и славе!..

Громовое ответное “ура” экипажа слилось со звуками оркестра.

На несколько секунд “Варяг” исчез... На первом плане появилось лицо Беляева. Он снял треуголку, и легкий ветер ласкает его седые волосы. Только что поднятый флаг развевается над палубой. И, заканчивая речь, Беляев произносит простые, деловые слова:

- На внешний рейд, ребята, мы выйдем впереди “Варяга”! По уговору! Старикам почет! Такую честь мы заслужили!..

В оркестре, как предупреждение, проходит строфа знаменитого марша:

 

Все вымпелы вьются и цепи гремят,

Наверх якоря поднимают.

Готовые к бою орудия в ряд

На солнце зловеще сверкая!

 

И ползут вверх тяжелые якоря “Варяга”...

Над трубами клубится дым.

А за кармой, под первыми ударами стального винта, вскипели и вспенились волны...

 

На ходовом мостике французского крейсера “Паскаль” столпились взволнованные офицеры. В глубине видна залитая солнцем бухта Чемульпо.

- Я ждал, но я не мог поверить! Боже, что они делают? - шепчет седой французский командир. Потом, обернувшись к своим офицерам, кричит: - Но разве, мы не поступили бы точно так же?

- Вив ла Рюсси! Вив! Вив! - несется с палубы.

- Флаги поднять! - раздается команда. - Построить экипаж! Оркестр! Гимн! Торжественный салют! Живее! О сакре-кэр!..

- Экипаж построился сам, без команды! - взглянув на палубу, взволнованно доложил лейтенант.

В утреннем солнце сверкает Чемульпо. Море спокойно. Но воздух содрогается от криков “Ура”, гремят разноголосые оркестры. Все корабли военные и торговые расцветились пестрыми флажками... слышны глухие раскаты орудийных салютов.

Из глубины бухты появляются “Кореец” и “Варяг” и, медленно пересекая ее, направляются к внешнему рейду...

 

Лица иностранных моряков. Тысячи глаз наполнены слезами сочувствия и гордости.

Гремит от самого матросского сердца идущее стихийное, не заказное “ура!..”

 

Вот что пишет французский моряк-очевидец: “Мы плакали и не стыдились слез. Мы знали, что произойдет. Мы провожали самый прекрасный, самый гордый крейсер в мире. Мы знали, что русские идут на верную смерть, но в этот миг мы отдали бы все, чтобы идти за ними следом... Такова великая сила примера! “Кореец” шел впереди и лишь впоследствии, на внешнем рейде, “Варяг” опередил его, как бы стремясь прикрыть собой старого боевого друга”.

Все реи и ванты, все марсы и салинги усеяны матросами. Но почему-то английские и американские офицеры стараются не смотреть друг на друга. Что же касается командиров этих судов, то их и вовсе не видно.

 

Постепенно умолкают оркестры, но ветер идущий с моря доносит отдаленные звуки музыки, непрерывно играющей на “варяге”...

И видят иностранные матросы:

... по залитому солнцем внешнему рейду уходят русские богатыри. Вот где-то, на траверзе белого маячка, отмечающего гряду подводных камней, они повстречали старую норвежскую шхуну.

 

Перед нами корма шхуны “Норген”. В глубине виден проходящий мимо “Варяг”.

Норвежская команда - шесть или восемь человек во главе со своим шкипером приветствуют корабль. И вдруг матросы изумленно умолкают.

С палубы “Варяга” явственно доносится норвежский гимн...

- Норвежский гимн! - кричит Олаф. - Вы слышите? Они приветствуют “Норген”!.. За что же?! Ура, “Варяг”! Ура “Кореец”! - во всю глотку кричит он, размахивая старенькой клеенчатой зюйдвесткой.

В ответ ему раздается голос “Варяга” - троекратный низкий гул сирены. Лучший крейсер мира шлет свой привет безвестной скорлупке-шхуне!

 

Опять появились иностранные матросы на реях... До боли напрягая зрение, всматриваются в даль.

 

Вдали, совсем в дали, видны русские корабли, уходящие к югу. Но видно и нечто другое: с двух противоположных сторон горизонта в черном дыму появляется японская эскадра, разбившаяся на две колонны.

- Они возьмут их в два огня! - шепчет кто-то. - Но это им будет дорого стоить!..

На мостике “Корейца” стоит старик-командир. Треуголка мешает, снял и отшвырнул ее куда-то в сторону.

Впереди, по горизонту, стелется зловещий дым.

На баке, наклонясь над форштевнем, стоит лейтенант Бобылев. Рядом с ним Сашенька Дорофеев. Позади виден орудийный расчет - Алеша Быстров и несколько старых матросов. Бобылев давно уже снял свою треуголку и саблю и расстегнул нараспашку свой мундир.

- Сейчас набросится вся свора! Вам, Сашенька, не страшно? - весело кричит “старшой”, показывая вдаль.           

- Пока еще не очень страшно, - отвечает чуть побледневший мичман.

- А сабельку снимите, - хохочет Бобылев. - На абордаж, увы, сегодня не пойдем! Парад не в этом, Саша! Вот всыпем Симамуре мину в бок - парад... “Азаму” подорвем - двойной парад!.. Эх, хороша жизнь, ребятки! Хороша погодка! - и убежал, весело потирая руки.

- Сущий черт! - не стесняясь присутствия офицеров, проворчал один из старых матросов.

Справа послышался шелест и плеск. Мимо “Корейца”, мгновенно опережая его , пронеслась белая громада “Варяга”.

 

Орудийные палубы крейсера. Слышна однообразная, невозмутимо спокойная перекличка канониров.

- Первый наводчик готов!

- Второй наводчик готов!

- Орудие к бою готово!

- Первый наводчик готов!

- Орудие к бою готово!

- ...к бою готово!

- ...готово! ...Готово!

 

Боевая рубка “Варяга”. Здесь во время сражения помещаются командир и его штаб.

Рядом с Рудневым стоит старший артиллерист Павлов, чуть позади Мусатов, Муромский и другие офицеры.

- Корабль к бою готов, - доложил Павлов.

- Расстояние до головного? - не отрывая глаз от смотровой щели, спросил Руднев.

- Дальномеры, дать расстояние до головного! - повторил Мусатов, держащий телефонную связь с наблюдателями у дальномеров.

 

Вместе с командиром заглянем в амбразуру - узкую смотровую щель в броне боевой рубки. Вот она, японская эскадра! Ясно виден окутанный дымом громоздкий броненосный крейсер “Азама”. За ним в кильваторной колонне пять не менее мрачных крейсеров, а в глубине в виде отдельного отряда, неистово дымят миноносцы, пытаясь завершить охват русских кораблей.

На фок-мачту “Азамы” вползает гирлянда пестрых сигналов.

 

- Сигналы на головном! - доложил Рудневу офицер-наблюдатель.

- Да, вижу! Ползут какие-то, - не отрываясь от щели отозвался командир.

- Расстояние до головного 48 кабельтовых! - объявил Мусатов, получив донесение дальномерщиков.

- Вот так сближение!.. - зашептали офицеры.

- Н-да, - поперхнулся Муромский, расстегивая тугой, окованный золотом воротник мундира.

- Что, жмет мундирчик? - ласковым шепотом осведомился Мусатов.

 

- “Азама” и “Нанива” подняли сигналы: “Сдавайтесь на милость!” - доложил сигнальщик.

- Стоп! - отрывисто приказал командир. Эта команда повторилась и претворилась в тихий перезвон машинного телеграфа. - Подумаем!.. - насмешливо заметил Руднев, обращаясь к Павлову. - Помолчим немного! Где “Кореец”?

- В миле за кормой! - сообщил офицер.

- Сигнал на “Кореец”: “Корейцу” приблизиться!” - не оборачиваясь, сказал Руднев.

- Есть, “Корейцу” приблизиться!”, - повторил офицер.

 

“Одинадцать часов двадцать восемь минут. Ожидаем подхода “Корейца”! - шепотом повторяя фразу, записал в боевой журнал мичман Балк.

- “Азама” ждет ответа! - усмехнулся Павлов.

- Ответ такой!.. - чуть повернув голову к сигнальщику, приказывает Руднев. - Не разбираю. Не вижу. Прошу повторить! - И более нервно к офицеру. - Где “Кореец”?

- В полмиле за кормой!

- Сигнал “Корейцу”: “Оставаться в полумиле”.

 

Вернемся в Чемульпо. Заглянем на борт французского крейсера. Не покидая своих мест, весь экипаж, затаив дыхание, наблюдает за тем, что происходит на линии горизонта.

- Одиннадцать часов двадцать девять минут! - тихо сказал молодой офицер, взглянув на часы. - Запомним эту минуту, эту секунду, это чудовищное сближение! - дрогнувшим голосом произнес командир, не отрывая глаз от бинокля.

 

Белый крейсер вызывающе гордо стоит перед широким серо-черным кругом неприятельских кораблей, преградивших ему путь.

 

- А может быть, смотрите, начались переговоры! Я вижу сигналы! Может быть... они сдадутся?!

- Мальчишка! Вы не знаете. Кто это “они”! - сурово оборвал командир “Паскаля”.

В артиллерийских плутонгах “Варяга” напряженная тишина. Комендоры застыли у орудий. Слышен шепот одного из старшин:

- Прикинь еще разок! Да, поспокойнее - видать, веселый будет разговор!..

И так как мысли в эти минуты у всех одни и теже, то и дядя Федя, комендор одного из орудий, открыто стоящий на верхней палубе, негромко сказал:

- Поговорим! - и гневно взглянул на черно-серую дымную тучу, широким полукругом охватывающую “Варяга”.

 

Корабль готовился к бою. Затаился. Замер. Сверлит врага тысячью глаз. Нащупывает слабые места!.. Но есть на корабле один единственный боец, не принимающий участия в бою, стоящий неподвижно и бесстрашно на открытой палубе, прекрасно сознавая, что его винтовка, плотно прижатая к правой стороне тела, бессильна против стального урагана, готового разразиться каждую секунду. Часовой у флага, разумеется никогда не читал Эмерсона, но он горд сознанием, что целость “куска материи”, на котором, по выражению поэта, изображены какие-то эмблемы, - короче говоря, он горд тем, что сохранность “благословения Родины” в час испытания доверена ему - часовому у флага. Так, не спуская глаз с гафели - крутой полуреи, под которой развевается флаг, - он простоит весь бой, к флагу лицом, во весь рост, не таясь и не кланяясь ни врагам, ни снарядам, ни осколкам...

Но смерть, как известно, щадит храбрецов!

 

- Господин капитан I  ранга! Второй сигнал “Азамы” и “Нанивы”: “сдавайтесь! Одна минута сроку!” - доложил сигнальщик.

- Минуты много!.. - Руднев снял фуражку и медленно перекрестился. - Ответ наш такой: “Атакую эскадру! “ Горнисты атаку! Стеньговые флаги поднять!.. Полный вперед! Весь огонь по головному!..

Боевые команды следуют одна за другой и, как эхо повторяются офицерами, передающими приказы командира по кораблю.

Чернобородый “артиллерийский бог”, стоящий рядом с Рудневым, тряхнул головой.

- По головному! Прицел 28! Целик 72! - потом коротенькое слово “дробь” - старинная команда, относящаяся к барабанщикам, - и вопросительно взглянул на Руднева...

- Залп! - прошептал командир.

- Залп! - повелительно повторил “артиллерийский бог” в переговорную трубку. Весь крейсер тяжко содрогнулся.

- Что это? - тихонько ахнул Муромский.

- Война с Японией, - пожал плечами мичман Мусатов.

Под стеньгами мачт взвился и гордо развернулся боевой сине-белый флаг.

“Одинадцать часов сорок пять минут. Подняты стеньговые флаги. Бой начался!” - методично отметил в боевом журнале мичман Балк.

 

Японцы ликуют, встречая “Варяг”.

Сдавайся! - сигнал поднимают.

В ответ на позорный японский сигнал

Им залпом “Варяг” отвечает.

 

Четыре горниста, шесть барабанщиков!

Однако в русско-японской войне этот сигнал еще сохранялся как “традиция”, берущая начало со времен Петра Первого.

“Зверины, режущие ухо, грозные повелительные звуки, придающие человеку храбрость и деятельность” - так поясняют сигнал старинные волки-адмиралы.

Гремят над палубами горны:

“Атака, атака, атака!

- Огонь!, огонь!, огонь! - пошло гулять по батареям грозное слово.

“Артиллерийский  пир” разгорается с каждой секундой.

Огнем и дымом опоясались медленно идущие вперед русские корабли. Залп следует за залпом.

Японцы отвечают ливнем снарядов, море вскипает вокруг и, сливаясь с грохотом боя, всей мощью труб, барабанов, гремит знаменитый марш:

 

И начался бой, закипела вода,

В груди загорелась отвага.

Пусть знают враги, что “Варяг” никогда

Не спустит победного флага.

 

Короткие, сердитые волны ударили о каменистый мыс неподалеку от Чемульпо и словно пронесли с собой глухой и с этого момента непрерывный грохот отдаленной канонады.

Толпа мирных людей, собравшись на скалах, с тоской всматривается в сторону моря…

Мелькнуло, залитое слезами лицо красивой девушки-кореянки в белых одеждах.

- Ареша…Ареша!.. – шепчет она, протягивая руки к морю.

 

Море спокойно, небо по весеннему ясно, но, впереди, у линии горизонта, залегло зловещее черно-серое облако. Время от времени появляются в нем корабельные мачты, вспыхивают странные молнии и все сильнее становится гул…

 

Удушливый пороховой дым, просачивается с палубы в боевую рубку «Варяга». Лихорадочно быстро, но внешне спокойно работает штаб.

Прямой и гордый стоит командир. Тяжелые эполеты, сабля. Перчатки… Парад до конца.

В двух шагах позади командира находится пост «артиллерийского бога», полковника Павлова. Телефоны и сигналы соединяют его со всеми батареями и плутонгами крейсера. Мичман Мусатов, контролирующий дальномерные станции, сообщает Павлову расстояние до ближайшего корабля противника.

- 45 кабельтовых!

- Прицел 35! – мгновенно откликается Павлов. – Целик 80! – Дробь! – и после короткой паузы: - Залп!

 

Командир крейсера наклонился к амбразуре.

В серо-черном дыму появилась стальная громада «Асамы», и в ту же секунду в носовой части японского корабля взвилось ярчайшее белое пламя.

 

- Есть! – взглянув на Павлова, сказал командир.

- Попали! – рявкнул в переговорную трубку артиллерист и вновь заговорил размеренно и четко: - Прицел… Целик… Дробь!.. Залп!

 

- Ура! – гудит по плутонгам – Вмазали! Самой «Азаме» в морду вмазали! В самую морду! Ура! Ура!

Неподалеку от боевой рубки «Варяга» тяжко ударил снаряд и тотчас разорвался. Спасательные шлюпки разлетелись в щепки.

В воздухе завыли осколки.

Орудийный расчет, находящийся под командой дяди Феди, пригнулся и замер:

- Японцу кланяешься дура? – свирепо кричит старшина. – Не всякая мина в бок, не всяк осколок в лоб! А, подтянись! Подшвырни им в ответ тяжелый предмет!..

Опять рвануло где-то. Возник пожар. По палубе ползет густой, тяжелый дым. Попадания «Варяга» и попадания в «Варяг» начались в первые же мгновения боя…

Вслед за тем в дыму появилась черная борода полковника Павлова.

Послышались заключительные слова команды:

- Орудия правого борта! Дробь! Залп!

 

Сквозь дым пробирается лейтенант Муромский. Он страшен. Один ус обгорел. Тлеет парадный мундир. Под ногами исковерканная снарядами палуба. Но справа и слева продолжают стрелять уцелевшие шестидюймовые…

Молчит орудие дяди Феди… Расчет полностью выбыл из строя.

Тяжело раненный комендор лежит без сознания на груде медных гильз. Над ним наклонился монах.

- Носилки бы! – тоскливо шепчет Паисий, но всмотревшись в лицо комендора, тихо бормочет: «И аз, недостойный иерей…»

- Рано, батя! – раздался хриплый голос.

Комендор, приподнявшись на локтях, взглянув на свой неподвижно лежащий расчет, потом, заметив лейтенанта Муромского, строго позвал:

- Подойдите, вашбродь!.. К орудию станьте! Орудие цело – не пропадать же снаряду! Целик проверьте!.. Помоги ему, поп! Вон они – японцы!.. А, подтяните!..

И, подчиняясь воле умирающего комендора, Муромский бросился к пушке.

- Огонь! – напрягая последние силы, скомандовал, дядя Федя.

Грянул выстрел.

- Молодец! Сумел все-таки!.. – комендор клонится к палубе и замирает неподвижно. Муромский и священник наклонились над ним.

 

Далеко за кормой «Варяга», то появляясь, то вновь исчезая в дыму, чуть виден «Кореец»… Маленький, черный от копоти сигнальщик-варяжец, взобравшись на полуразрушенный грот-марс, отчаянно семафорит флажками…

Однако, невзирая на расстояние и все еще густой дым, его сигналы приняты на «Корейце».

 

Беляев и старший офицер «Корейца» стоят лицом к лицу.

- Приказ «Варяга»! – мучительно напряженно произносит Беляев. – Слушайте приказ лейтенант: - «Корейцу» отойти за рифы… Отойти ближе к берегу… Команду на шлюпки… - широко открытыми глазами командир взглянул на Бобылева, и отрывисто закончил: - И взорвать корабль!»

Старший офицер вздрогнул, рванулся вперед, но Беляев предостерегающе поднял руку:

- Готовьтесь к взрыву «Корейца»!.. Исполняйте! – непривычно официальным тоном повторил он.

- Есть! – лейтенант скрипнул зубами, повернулся на каблуках и побежал вниз по трапу.

- Иного выхода нет, - тихо сказал ему вслед командир.

Туман понемножку рассеивается. Стихает орудийный гул. Силуэты вражеских кораблей пропали из виду. Лишь где-то по левому борту догорает покинутый командой японский миноносец.

Беляев положил руку на бархатистую, теплую от солнца деревянную обшивку фальшборта.

- Так-то, старик! Девятнадцатый век не может спорить… - тихо заговорил он, потом, проведя рукой по лицу, обернулся к рулевому:

- Право на борт! Курс норд-ост!..

На «Корейце» гремят электрические сигналы, скрипят шлюпбалки. В задымленных внутренних палубах пробеги людей. На две-три секунды у борта появляется старый Антоныч. В руке у него зажата его любимая канарейка. Матрос нежно целует ее и разжимает руку. Желтый пушистый комочек взлетает вверх и исчезает в дыму.

 

У амбразуры боевой рубки «Варяга» теперь стоит не Руднев, а сменивший его старший офицер корабля. С левого борта прогремел одинокий орудийный выстрел, и наступила непривычная тишина. Боевая рубка наполняется людьми. Руднев ранен в голову, сидит неподалеку от амбразуры, искоса наблюдая как штурвальный матрос с помощью двух офицеров тщетно пытается повернуть колесо. Судовой врач заканчивает перевязку.

- Торопитесь, голубчик, там вы нужнее, - вполголоса говорит врачу командир, потом обращается к командирам: - Отставить!..

Два донесения поступают почти одновременно.

- Получен сигнал «Корейца»: «выполняю приказ!»

И второе:

- Руль поврежден. Рулевой привод перебит!..

- Полковник Павлов, подойдите ко мне! – негромко позвал командир и, когда артиллерист подошел, вопросительно заглянул ему в глаза.

- Снаряды кончились, Всеволод Федорович! – прошептал Павлов.

В ту же секунду раздался голос старшего офицера:

- Эскадра противника меняет курс и резко уклоняется к югу! Девять вымпелов! Только девять, Всеволод Федорович!

Перевязка закончена. Руднев встал и подошел к амбразуре.

- Вижу! Девять вымпелов! – подтвердил он.

- Они уходят,  Всеволод Федорович!

- Вернее перестраиваются для новой атаки! Соотношение один к девяти!..

С моря донесся глухой, тяжелый взрыв.

- Это «Кореец»! – обернувшись к офицерам, строго произнес командир.

Все молча обнажили головы.

- Управляться машинами! – после короткой паузы приказал Руднев. – Горнист!.. Сигнал «Всем сбор!»

Горнист выбежал из рубки. Запела труба…

 

Со всех к корме стекаются герои-варяжцы, задымленные, пораженные внезапно наступившей тишиной… Из люков машинного отделения появляются кочегары, машинисты, механики и, щурясь от яркого света, размазывают по лицу масло и копоть. Бережно поддерживаемые санитарами, проходят раненые из внутренних палуб…

Повелительно свистят боцманские дудочки, раздаются команды. Офицеры занимают свои места в строю.

На палубе появляется Руднев и останавливается неподалеку от часового у флага.

- Варяжцы! – раздался голос командира. Мы честно сражались за нашу русскую морскую честь! Над нами по-прежнему реют наши флаги!.. Вражеский крейсер и два миноносца на дне. Два других жестоко подбиты. Японский флот откатился на зюйд!

Но и нам, но и «Варягу» нанесены смертельные раны: руль разбит, все средства сопротивления исчерпаны!.. Но никогда не вступит подлый враг на эту палубу – частицу нашей родной земли! И никогда не опустятся эти флаги! Устав повелевает: «Когда исчерпаны все средства и гибель корабля неминуема, экипаж обязан его затопить и никогда ни при каких обстоятельствах не опускать флага перед противником!» Устав повелевает, и мы исполним!.. Я приказываю вернуться на рейд и встать на глубоком месте!.. После чего команда покинет корабль и будут открыты кингстоны!..

 

Исчезает палуба «Варяга», и появляется рейд Чемульпо.

На рейде глубокая тишина. Все набережные и пристани полны народа.

На палубах всех военных и коммерческих кораблей построились команды. Тихий ветер, идущий с моря, доносит звуки оркестра – суровый торжественный марш.

Широко раскрытыми, изумленными глазами наблюдают иностранные моряки величественное возвращение русского корабля-героя…

Вскоре он появляется на рейде. Но теперь это уже не белый, а черный корабль.

Кое-где на палубах догорают пожары. Виден резкий крен на левый борт.

Но над мачтами гордо развеваются боевые флаги.

Слышен грохот якорных цепей.

Крейсер остановился вдали от берега, у входа на широкий рейд, на большой глубине.

 

На несколько мгновений появляется седой командир французского крейсера «Паскаль», капитан II ранга Сенес.

(Его корабль впоследствии доставит на родину всех уцелевших героев «Варяга» и «Корейца»).

- Готовить паровой катер! – приказывает командир. – Все шлюпки на воду! Все, что возможно для спасения героев!

 

Но в ту же секунду мы видим десятки, сотни простых рыбачьих лодок, джонок и шампунек, стихийно рванувшихся из порта на помощь героям «Варяга»…

Впереди всех, звеня своим керосиновым мотором, несется шхуна «Норген».

 

Играет оркестр… И с каждой секундой вокруг корабля усиливается плеск и гул, словно гигантский водопад низвергает в стальную бездну. «Варяг» остается неподвижным, но море вокруг него меняет цвет, а под бортами вскипают седые волны.

 

Опустив руки на штурвальное колесо, одиноко стоит командир крейсера Руднев.

На пороге у входа в боевую рубку остановился старший артиллерист полковник Павлов.

- Господин капитан I  ранга! Экипаж крейсера покинул корабль. Кингстоны открыты. «Варяг» погружается.

Руднев окинул боевую рубку прощальным взглядом:

- Мы честно дрались… Прощай «Варяг»!

Посторонившись у входа, полковник Павлов  почтительно пропускает командира.

 

На шлюпках и джонках, поспешно удаляющихся в стороны от корабля, стоят, отдавая честь флагу, глубоко потрясенные матросы-варяжцы.

 

Корабль сначала медленно, потом все быстрее и быстрее опускается в глубину. Еще виднеется корма и развивающийся над ней флаг…

Потом круто, почти мгновенно уходит корма…

Последним исчезает флаг…

И волны с глухим шумом смыкаются над «Варягом»…

И вместе с грохотом прощальных салютов вступает огромный оркестр и хор, поющий последнюю строфу «Варяга»:

Не скажет не камень, не крест, где легли
Во славу мы русского флага
Лишь волны морские расскажут одни
Геройскую гибель «Варяга»

1946 г.

 В библиотеку

rss
Карта