Цусима,
15 мая 1905 г.

Примечания    

Расположение русских и японских кораблей 
15 мая 1905 г.

Оглавление

 

Глава 8. Бой четвертый: Цусима, 15 мая 1905 г.

Служи по уставу - завоюешь честь и славу.

Пословица

Контр-адмирал Н.И.Небогатов вечером 14 мая принял командование над более-менее организованными остатками 2-й эскадры. Вернее, броненосец "Император Николай I" лег на курс NOst 23о и дал самый полный ход. За ним последовали другие корабли, машины которых смогли обеспечить заданную скорость. Всю ночь экипажи отражали атаки миноносцев Соединенного флота.

Утром 15 мая контр-адмирала Н.И.Небогатов сумел рассмотреть свои силы, а через три часа после рассвета - выяснить состояние артиллерии кораблей. В наличии были: эскадренный броненосец "Император Николай I", броненосцы береговой обороны "Генерал-адмирал Апраксин", "Адмирал Сенявин", с примкнувшими к ним единственным уцелевшим эскадренным броненосцем 1-го отряда "Орлом" и легким крейсером "Изумруд". Последнему и удалось прорваться через заслон японских кораблей, которые имели, вопреки предположениям контр-адмирала Н.И.Небогатова, достаточно угля - для преследования и снарядов - для продолжения боя.

Четыре броненосца во главе с адмиралом сдались неприятелю. Прямолинейность поведения начальника 3-го отряда предопределила успешность поисковых действий японского флота. Никаких стараний "потянуть" время при переговорах, чтобы сориентироваться в обстановке и подумать о чести русского флага, сделано не было.

Выношу за "скобки" вопрос, насколько согласуется с нравственностью подобный исход сражения, когда многие боевые товарищей уже сложили головы, а экипажам броненосца береговой обороны "Адмирал Ушаков" и крейсера "Дмитрий Донской" еще предстояло сделать свой выбор в аналогичной ситуации: корабли погибли в борьбе с превосходящим противником. "…Причина ясна: люди были те же, но вожди были разные"[862]. (Особо следует подчеркнуть, что командиры, свободные от адмиральской опеки, даже не рассматривали возможность сдаться. Схему поведения наших военачальников, когда они "пошли" в плен, можно раскрыть тем, что руководитель постоянно является "точкой" приложения положительных и отрицательных качеств подчиненных. В данной ситуации возобладали "плохие векторы". Это, конечно, нисколько не умаляет адмиральской вины.) Постоянное присутствие на страницах военно-морской литературы настоящей темы заслоняет, уже почти сто лет, факт неподготовленности России к боевым действиям и юридически.

В любой цивилизованной стране гражданин несет ответственность только в случае, если им нарушена нормативная база. А если все сделано, "как положено", но результат все одно плачевный, тогда уже "виновато" государство, в котором правовые положения "не работают". Эта часть русско-японской войны до сих пор обойдена вниманием, хотя любой анализ успехов, а тем более, неудач в практической сфере должен включать в себя два непременных условия:

·          сравнение поступков любого должностного лица с действующими руководящими документами по кругу его обязанностей;

·          исследование, насколько параграфы и статьи законов согласованы с требованиями времени.

…По указу царя Николая II, скорее всего, в угоду негодующему, но безликому, "общественному" мнению, начальник отряда, командиры сдавшихся броненосцев были быстро, без объяснения причин, лишены чинов и "удалены" от службы[CXCVIII]. Расправу над старшим офицером "Орла" власти отложили "до получения точных сведений о времени, когда …капитан 2 ранга Шведе принял от тяжко раненого командира командование броненосцем"[CXCIX]. 26 сентября того же года последовал и указ "о лишении команды воинского звания"[863] (через 6 месяцев это распоряжение было отменено[864]).

Морское министерство применило карательные санкции и к офицерам, включая и раненых до сдачи, распорядившись до прояснения дел понизить их денежное содержание до 1/3 берегового оклада,. Не имея, как всякий государственный служащий, больше "статей дохода", старший судовой механик "Императора Николая I" капитан М.И.Хватов с семьей, к примеру, жил более полугода на "зарплату" в 32 рубля в месяц, а офицеры в меньшем звании вынуждены были существовать, по отдельным сведениям, на 8 рублей в месяц - сумма ничтожная и по тем временам.

Очень интересно, что "ни к Рожественскому, ни к его штабу в свое время эта мера применена не была; они получали жалованье, квартиру, отопление и освещение"[865].

А по прибытии из плена[CC] "согласно Высочайшему Его Императорскому Величества повелению были преданы суду все офицеры судов сдавшегося отряда, за исключением тех, которые, по мнению следственной комиссии, были тяжко ранены и никакого участия в сдаче, поэтому принимать не могли"[866]. Общее количество подсудимых составило 77 человек, которым "было предъявлено обвинение в том, что, состоя: 1) Небогатов начальником эскадры, Смирнов, Григорьев и Лишин командирами броненосцев "Император Николай I", "Адмирал Сенявин" и "Генерал-адмирал Апраксин", а Шведе - временно командуя броненосцем "Орел"… будучи настигнуты и окружены в Японском море неприятельской эскадрой, без боя спустили флаг не исполнив обязанностей своих по долгу присяги и в противность требованиям воинской чести и правилам морского устава; 2) …остальные… будучи осведомлены о принятом начальником эскадры и командирами судов решении сдать без боя и вопреки требованиям воинской чести и правилам морского устава, броненосцы наши неприятелю, они, в нарушение присяги и верности службы, имея возможность предупредить это преступление, заведомо допустили содеяние оного… не только не предприняли зависевших от них мер к предотвращению сдачи, но и сами в ней непосредственно участвовали… Преступления эти предусмотрены: в отношении бывшего контр-адмирала Небогатова, бывших капитанов 1 ранга Смирнова, Лишина и Григорьева и капитана 2 ранга Шведе статьей 279-й военно-морского устава о наказаниях, а в отношении остальных подсудимых статьями 12 и 14-й уложения о наказаниях уголовных и исправительных и 279-й военно-морского устава о наказаниях…"[867].

Формулировка события небесспорна. Перед спуском Андреевского флага броненосец "Орел" успел сделать три выстрела, "Генерал-адмирал Апраксин" - один. Открыли огонь и японские корабли. Уже в течение первых 10 минут завязавшегося боя "Император Николай I" получил до шести пробоин[868], а взрыв неприятельского снаряда разрушил на броненосце мостик и ранил двух человек: флагманского штурмана подполковника Д.Н.Феодотьева 2-го[CCI] и старшего штурманского офицера лейтенанта Н.Н.Макарова 3-го[869]. После чего и было принято решение сдаваться. Неужели в глазах обвинителей это и есть сдача "без боя"?

На предварительной стадии следствия только часть обвиняемых, да и то с различными оговорками, признали себя виновными. Упомянутые статьи, по которым "проходили" подсудимые, были серьезней некуда.

Статья № 279 "Военно-морского устава о наказаниях" гласит: "Кто, командуя флотом, эскадрою, отрядом судов или кораблем, спустит пред неприятелем флаг, или положит оружие, или заключит с ними капитуляцию, не исполнив своей обязанности по долгу присяги и согласно с требованиями воинской чести и правилами морского устава, тот подвергается:

·          исключению из службы с лишением чинов;

·          если таковые действия совершены без боя или несмотря на возможность защищаться: смертной казни".

Разница между теорией и практикой судопроизводства бросается в глаза. По точному смыслу статьи ответственность за сдачу несет только начальник. О рядовых исполнителях его воли нет ни строчки.

В качестве справки, следует сказать, что статья 12 "Уложения о наказаниях уголовных и исправительных" делит людей, совершивших преступление, на главных виновников и участников, а статья 14 - сверх сего - добавляет к ним еще и попустителей. В связи с этим бывшие командующий отрядом и командиры кораблей "проходили" по делу как центральные фигуры, другим офицерам инкриминировали пособничество в сдаче или непротивление преступному приказу.

Удивительно, но и тогда "не военно-морское общество" не ведало о наличии в уставе 1899 г., с которым русский флот "дошел" до Цусимы, в разделе "Командир корабля", статьи № 354. Необходимо также привести ее полностью: "Во время сражения командир подает пример мужества и продолжает бой до последней возможности. Во избежание бесполезного кровопролития, ему разрешается, но не иначе, как с общего согласия всех офицеров, сдать (выделено мной - К.И.М.) корабль в нижеследующих случаях:

1).          Если корабль будет так пробит, что нельзя одолеть течи и он видимо начинает тонуть;

2).          Если все заряды и снаряды истрачены, артиллерия сбита и вообще способы обороны истощены, или потеря в людях столь значительна, что сопротивление окажется совершенно невозможным; и

3).          В случае пожара, который нельзя погасить своими средствами и если притом, во всех означенных случаях, не будет возможности истребить корабль и искать спасения команды на берегу или в шлюпках. Во всяком случае, перед сдачей корабля, командир обязан истребить сигнальные книги, секретные карты и все имеющиеся у него важные бумаги и инструкции".

Ситуация с устоявшимся безусловным осуждением Н.И.Небогатова, его офицеров и матросов в силу этого в корне меняется. Получается, что такая возможность исхода боя главным корабельным документом предусмотрена, и суть дела заключается только в выяснении, насколько обстановка 15 мая соответствовала уставным "требованиям".

Дневное сражение 14 мая закончилось явно не в пользу 2-й эскадры, которая к вечеру распалась. Контр-адмирал Н.И.Небогатов, приняв под свое начало несколько кораблей, руководствуясь твердым указанием вице-адмирала З.П.Рожественского идти во Владивосток, решил поэтому продолжить движение на курсе NOst 23о.

Действовать иначе ему не позволяла статья № 223 Военно-морского устава о наказаниях: "За самовольное отступление от утвержденного для военных действий плана, виновный подвергается:

- отставлению от службы или исключению из оной с лишением или без лишения чинов, или заключению в крепости от восьми месяцев до четырех лет, или разжалованию в рядовые или матросы;

- а когда от сего произошли особенно вредные последствия: смертной казни".

На рассвете, двинувшись на гул выстрелов помогать, как думалось адмиралу, своим кораблям, отряд оказался окруженным превосходящими силами адмирала Того (с русских броненосцев насчитали 28 неприятельских единиц) в составе (рис. 8.1):

·          1-го боевого отряда (7 кораблей);

·          2-го боевого отряда (5 кораблей);

·          4-го боевого отряда (4 корабля);

·          5-го боевого отряда (5 кораблей);

·          6-го боевого отряда (4 корабля);

·          крейсера "Читосе".

Противник, полный решимости завершить разгром 2-й эскадры, начал сближение и открыл стрельбу с дальней дистанции, недоступной для русских орудий.

В обвинительном акте было отражено состояние всех кораблей утром 15 мая:

·          броненосец "Орел" "представлял из себя… обгорелую груду стали, чугуна и железа. В корпус… попало до ста снарядов, которыми совершенно разрушило небронированную часть борта, причинило множество пробоин, разбило все гребные суда и сильно повредило артиллерию. В течение дня на "Орле" было убито два офицера и 22 нижних чина, ранено 11 офицеров, 64 нижних чина"[870]. Положение корабля было столь критическим, что "командовавший им капитан 2 ранга Шведе думал, было, уже испросить у адмирала разрешение на истребление корабля"[871] (согласно "Санитарному отчету", "14 мая… пострадавших было 128 человек, среди них 41 умерших"[872]);

·          броненосец «"Император Николай I" имел "несколько пробоин, потерял часть шлюпок и лишился одного 12-дюймового орудия. Снарядов на нем оставалось мало»[873]; (из "Санитарного отчета": "14 мая… пострадавших было 40 человек, из них 5 умерших"[874]);

·          броненосец "Генерал-адмирал Апраксин" "серьезных повреждений не получил и потерял убитыми двух нижних чинов и ранеными до десяти"[875] (по другим сведениям раненых было 15 человек[876]);

·          в броненосец «"Адмирал Сенявин" ни один неприятельский снаряд не попал. В связи с этим на нем повреждений и потерь в людях не было»[877] (по другим сведениям легко раненых было 3 человека[878]).

Картину безысходности дополнит информация о том, что на броненосце "Орел" "к действию остались годными только два 12-дюймовых, четыре 6-дюймовых и девять 75-мм орудия"[879]. В кормовой башне главного калибра "оставалось около двух фугасных и двух бронебойных снаряда"[880]. "Башни левого борта не имели снарядов, а правого борта не могли действовать, хотя снаряды у них были. Переборки башен мешали переносить снаряды с правой стороны на левую"[881].

Бой накануне, ночная борьба с миноносцами противника привели к большому расходу на всех кораблях снарядов, особенно крупного калибра. Сведения о наличии артиллерийских боеприпасов на флагманском броненосце отряда "Император Николай I" к утру 15 мая приведены в табл. 49[882].

Таблица 49

Сведения о наличии снарядов на броненосце "Император Николай I"

(по состоянию на 08.00 15 мая 1905 г.)

Снаряды

Было к 14 мая

Израсходовано 14 мая

Осталось к 15 мая

Бронебойные 12-дюйм.

60

18

42

Фугасные 12-дюйм.

72

72

-

Сегментные 12-дюйм.

12

4

8

Бронебойные 9-дюйм.

100

23

77

Фугасные 9-дюйм.

250

238

12

Сегментные 9-дюйм.

60

12

48

Бронебойные 6-дюйм.

578

318

260

Сегментные 6-дюйм.

135

25

110

Фугасные 6-дюйм.

882

746

138

 

На броненосце "Адмирал Сенявин" на момент сдачи фугасных снарядов числилось в наличии: 10-дюймовых - 148 шт. (92 бронебойных, 22 сегментных и 34 фугасных), а 120-мм - 284 бронебойных, 110 сегментных и 108 фугасных[883].

"Патронов для скорострельных орудий оставалось минут на 5 боя, а для башенных орудий - не более, как на 15 минут стрельбы"[884], - писал артиллерийский офицер броненосца "Генерал-адмирал Апраксин" лейтенант Г.Н.Таубе. "Снарядов… фугасных - для 120-мм орудий - по 8-9 шт. на орудие, 10-дюймовых - по 10-12 шт. на орудие; из кормовой башни стреляли 14-го и все снаряды были расстреляны, приходилось перегружать из носовой части в кормовую; были сегментные и бронебойные снаряды, но боевого значения они не имели"[885].

Как здесь не вспомнить приказ вице-адмирала З.П.Рожественского по эскадре не разбрасывать снаряды, когда 14 мая началась спонтанная стрельба с кораблей по крейсерскому отряду противника.

"…10-дюймовые пушки "Сенявина" и "Апраксина"… считавшиеся неудачными еще при выпуске их с завода, за 14 мая отслужили всю свою службу, которую от них можно было ожидать, и к утру 15-го стало ясно, что их наружные скрепляющие кольца настолько разошлись, что вряд ли они могут еще выдержать и по 10 выстрелов каждое…"[886].

Согласно § 9 отдела III "Организации артиллерийской службы на судах 2-й эскадры флота Тихого океана", на дистанциях боя 20 и менее кабельтовых стрельба из 12-дюймовых орудий ведется бронебойными снарядами, а свыше 20 кабельтовых - только фугасными. 6-дюймовые и 120-мм орудия производят стрельбу бронебойными снарядами при уменьшении дистанции до 10 кабельтовых. Как раз дистанция завязавшегося боя требовала стрелять фугасными снарядами, в которых и была острая нужда.

Предельная дальность стрельбы для "Императора Николая I" составляла для 12-дюймовых орудий - 49,5, 9-дюймовых - 46,5, 6-дюймовых - 48 кабельтовых. На основании этого, учитывая также большие дистанции боя, на которых неприятель всегда чувствовали себя уверенно, можно сказать, что новый бой был бы совершенно безвреден для японской стороны, ибо работа артиллеристов нашей эскадры свелась бы к простой "разгрузке боеприпасов в море через стволы орудий".

Исход встречи ни у кого не вызывал сомнения, но на всех русских кораблях была сыграна боевая тревога, экипажи были готовы погибнуть в неравной схватке. "Мысли о сдаче никто не допускал"[887].

Сразу отмечу, что сдача корабля - прерогатива его командира. В главах устава № 3 "О флагмане отдельно командующем" и № 4 "О младших флагманах в эскадре" факт или порядок сдачи не оговорен вообще. Налицо полнейший абсурд: командир может сдать корабль, а присутствующий на этом же корабле адмирал обойден законом.

Хоть и есть уставное положение, воспользоваться им в реальных условиях непросто. В действительности статья № 354 обрисовывает только контуры ситуации. Условия, в которых находились корабли, были намного сложнее, чем представляли себе разработчики документа, поскольку не дает ответов на следующие вопросы:

·          как толковать понятие "бой"? Это только непосредственная схватка кораблей или она включает и огневое столкновение накануне? По мнению защиты на суде, "это все было одно сражение, начавшееся 14-го, продолжавшееся ночью и возобновившееся 15-го"[888]. Трудно возразить;

·          как и кто определит, что "способы обороны истощены"? Можно оказывать сопротивление неприятелю и из ружей, револьверов, бросанием наконец в его сторону различных тяжелых и не особенно предметов (насколько, правда, для вражеских броненосцев будет действенно такое "сопротивление");

·          "при сдаче эскадры отдельные суда могут и не находиться в условиях 354-й ст. морского устава, но вся эскадра как целое может быть в безнадежном состоянии"[889];

·          как осуществить требования статьи на кораблях в составе эскадры? Если часть кораблей решила сдаваться, а другая - нет? Какую продолжительность может иметь общеэскадренное совещание?

·          под формулировкой "все офицеры" - подразумевается списочный состав или оставшиеся в живых после предыдущего боя. Как и кто будет определять кворум? А если одного голоса какого-нибудь мичмана не хватает до "общего согласия"? Принимают ли участие в совете раненые офицеры; каким образом осуществить командиру их присутствие. Как быть с вполне возможной вероятностью, что часть офицеров без сознания. Еще на суде выяснилось, что "первенствующая роль в управлении кораблем принадлежит… офицерам флота; офицеры корпусов и по характеру обязанностей и по всему складу судовой жизни отодвинуты на второй план. С точки зрения закона, с точки зрения ст. 354 морского устава все офицеры, как члены военного совета, в одинаковых условиях, но с точки зрения бытовой, положение каждого из них имеет свои особенности и считаться с этим несомненно приходится[890];

·          когда начинать и заканчивать совет. "Законсервировать" обстановку невозможно целиком, а только в одностороннем порядке, и этим обстоятельствам, несомненно, противник воспользуется. На суде адвокаты едко заметили: «Пока Лишин и Григорьев собирали совет, и на совете спорили, кричали и плакали, японцы пустили бы ко дну "Николая", "Орла"»[891];

·          самое главное, - как (каким словом, каким делом) могут подчиненные оказать сопротивление преступному, по их мнению, приказу; кто имеет право начать и что представляет из себя процедура отрешения начальника от должности.

Взаимосвязь человека с законом смело можно сравнить со штурманской работой. Морская карта, на которой указаны все глубины, отмели, маяки и пр., облегчает специалисту от навигации расчет верного курса и скорости. Но если на карте сплошь и рядом встречаются предупреждения "нельзя", "не положено", - лучше никуда не идти. Плавание же по белым пятнам, может закончиться или открытием Америки, или посадкой на мель. Причем, вероятность последнего варианта с течением времени возрастает. Использование мореплавателем карты с приблизительными, а то и неправильными сведениями неизбежно закончится катастрофой.

…Суд не выяснил, на каком основании контр-адмирал Н.И.Небогатов решил исполнять, из-за ранения капитана 1 ранга В.В.Смирнова, обязанности командира броненосца "Император Николай I". В статье № 340 морского устава говорится, что "в бою, в случае смерти командира или тяжкой его раны, временное начальствование над кораблем переходит на старшего офицера, впредь до назначения нового командира…". Следовательно, адмирал занимался не своим делом. Несомненно, на эскадре одним командиром корабля стало больше, да, к сожалению, командующим меньше.

Так или иначе, но контр-адмирал Н.И.Небогатов в сложившихся условиях решил руководствоваться статьей № 354. Он это сделал и провел совещание. На броненосце "Николай I" в обсуждении вопроса приняли участие офицеры его штаба, оказавшиеся поблизости. "По настоянию старшего офицера капитана 2 ранга Ведерникова, адмирал созвал затем офицеров и объявил им о принятом решении…"[892]. Чрезвычайная обстановка вынудила провести совет скомканно: "обмен мнениями" шел 5-7 минут, не все офицеры на нем присутствовали, традиция была нарушена (первым высказался не младший по чину, а командир корабля). "Большинство офицеров… молчало и только немногие… стояли за бой или уничтожение броненосца. Длилось совещание недолго. Японцы открыли по флагманскому кораблю огонь и заставили тем разойтись по местам…"[893].

Офицеры не вправе были требовать от адмирала более детального обсуждения проблемы, поскольку в главе третьей все того же морского устава "О флагмане отдельно командующем" есть статья № 63: "Флагман, когда признает нужным, собирает военный совет, который составляется из всех флагманов и начальника штаба и в который призываются по избранию флагмана командиры всех кораблей эскадры и другие лица. Совет этот есть собрание только совещательное, нисколько не стесняющее флагмана в его распоряжениях и которому он даже не обязан объявлять свое мнение".

Офицеры, конечно, знали это положение, поэтому нет нужды их упрекать за то, что решение командующего отрядом было встречено молчанием, ибо по смыслу документа последнее слово принадлежит лицу, созвавшему военный совет. И не важно, вначале объявил контр-адмирал Н.И.Небогатов свое мнение или потом. Он мог вообще его не говорить. В уставе нет обязательного для всех требования выступать. Смысл статьи в том, что любое приказание после совета законно.

Сдача происходила совсем нелегко. Помимо явного неодобрения с подобным исходом похода некоторой части, были стихийные обращения отдельных групп офицеров к адмиралу и своим командирам кораблей не сдаваться. Например, на броненосце "Адмирал Сенявин" в число таких несогласных вошел и участник обороны Порт-Артура вахтенный начальник лейтенант М.С.Рощаковский. В обвинительном акте записано: "В момент сдачи он находился в носовой башне и, узнав о принятом командире решении, протестовал… Высказал это как командиру, так и старшему офицеру. Командир резко ответил ему, что это не его… ума дело, что вопрос уже решен… Он, обвиняемый… пришел к убеждению, что он вовсе не уполномочен смещать своих начальников…"[894].

Кстати, подобные действия офицеров были и на крейсере "Олег", когда самые активные четыре человека, недовольные решением командующего отряда контр-адмирала О.А.Энквиста уходить от эскадры, через присоединившегося к ним старшего офицера капитана 2 ранга С.А.Посохова, обращались дважды к командиру с просьбой повернуть на Владивосток. Но и в этом случае мнение посмевших "свое суждение иметь" начальство проигнорировало. Поздний официальный комментарий действиям офицеров выглядел таким образом: они "не имели ни юридического, ни нравственного права противиться"[895] решению адмирала. "Ими было сделано все, что… в пределах законности"[896].

То есть офицеры в обоих эпизодах действовали, как им позволяло воспитание, а поднять руку на командира не могли. Это урок с отрицательным знаком для других подчиненных, подрыв устоев воинской службы.

Двойной стандарт в оценке поступков офицеров, зависящий только от результатов боя, очевиден: в одном случае к ним применим уголовный кодекс (для государства позор сдачи кораблей очевиден), в другом - для выражения недовольства нет никаких оснований (хотя боевая задача не выполнена также).

Рядовой состав демонстрировал свое отношение к происходящему по-своему: когда на броненосец "Орел" поднялись японцы, за борт бросился кое-кто из матросов; несколько из них позже утонуло.

Интересно в этой связи вспомнить и законы… пиратов. Согласно "джентльменскому" уставу, командир корабля или эскадры имел абсолютную власть во время боя или в обстановке непосредственной опасности[897]. Если, по мнению пиратского войска, командир не был в ладу с требованиями их рискованного ремесла, то его смещали, но уже позже, когда угроза минует. "Профессия", где ошибка равнозначна смерти, выработала и подобающие правила. Понимали ведь морские разбойники, что на результатах схватки скажется в худшую сторону любая попытка поставить под сомнение правильность действий начальника. Лучше очень "сильно" подумать над кандидатурой капитана до боя, чем на виду у противника устраивать "перевыборы".

Весть о сдаче экипажи кораблей приняли в целом без ярого сопротивления. Открытое или молчаливое расхождение во взглядах между офицерами и командиром отряда не вылилось в массовое неподчинение. Чему немало поспособствовала и статья № 3 "Военно-морского дисциплинарного устава": "При беспрекословном исполнении подчиненным приказаний начальника, он один отвечает за последствия своего приказания…".

Учитывать следует и психологию "масс": "в иные моменты слово уже дело!" [898] Вахтенный офицер "Николая I" прапорщик А.Н.Шамие "был против сдачи, настаивая на затоплении и взрыве броненосца. Поняв, что адмиралом принято уже решение сдать корабль, он… побежал в свой отсек с тем, чтобы раздраить пробоину, но команда его не послушалась. До сдачи нижние чины молча безропотно готовились к смерти, по объявлении же адмиралом его решения радость жизни заговорила в них, и они вышли из повиновения…"[899]. Прапорщика команда "без брани, без выражения неудовольствия" оттеснила со словами: "Как же, ваше благородие, вы хотите нас утопить, когда его превосходительство нам жизнь даровал?.."[900].

…Не исключено, что не была для офицеров тайной и статья № 68 "Военно-морского устава о наказаниях": "В случае совершения, по приказанию начальства, деяния, признанного судом преступным, подчиненные подлежат ответственности только тогда, когда они превысили данное им приказание или же, исполняя приказание начальника, не могли не видеть, что он им предписывает нарушить присягу и верность службы или совершить деяние, явно преступное". Данная статья освобождает подчиненных от любых действий воспрепятствовать незаконному (если таково их мнение) приказанию потому, что правильно или нет поступает начальник решает только суд. А до его вердикта военнослужащие обязаны неукоснительно соблюдать субординацию. Причем, содержание статьи в корне неправильно: нижестоящий по службе, после выполнения приказа начальника, может быть признан виновным в нарушении закона. Но права на самостоятельное решение о законности своего деяния закон ему не предоставляет. Это уже не подчиненный, а бессловесное существо, которое всегда будет виноватым в сложных случаях: если не руководство, так какой-нибудь служитель параграфов привлечет его к ответственности.

Но если возможность сдачи корабля противнику предусмотрена морским уставом, то какие у офицеров могут быть сомнения в легитимности действий своего адмирала? По этому поводу и вице-адмирал З.П.Рожественский, участвующий в работе суда как свидетель[CCII], возразил, что "отвечать младшие офицеры не должны, раз закон считает ответчиком начальника[CCIII]. В этом смысле я считаю командующих эскадрами первыми и единственными виновниками…"[901]. Подчиненные "обязаны исполнить приказание начальника, так как они "не могут оценить надлежащим образом соображений начальника…"[902]. А офицера, "который вопреки… приказанию стал бы увлекать команду не повиноваться"[903], он бы застрелил.

Прорваться, как крейсер "Изумруд", броненосцы не могли - не позволяла небольшая скорость. Вдобавок, чтобы развить и поддерживать в продолжение длительного времени максимально возможный ход, следовало отказаться от всякого сопротивления. Для подмены измотанной боевой смены кочегаров, обеспечивающей непрерывную работу котлов 14 мая и ночью 15-го, нужно было бы забрать в машины всю артиллерийскую прислугу.

Следуя букве закона, экипажи даже затопить корабли и спасаться на шлюпках не могли. Бывший командир "Генерал-адмирала Апраксина" Н.Г.Лишин по этому поводу сообщил следующее: "Все шлюпки были в рострах, как полагается: были поставлены одна в другую, наполнены водой, принайтовлены, закрыты чехлами и затем сверху закрыты сетями минного заграждения, которые тоже были принайтовлены. Спустить их скоро было невозможно. Шкентеля, тали были употреблены на обвязку коек, из которых были устроены траверзы на батарейной палубе. Спасательных поясов было 25, как полагается (по штату - 22, но у нас было три лишних). Частью они были неисправны, так как пробка была высохшая и прогнившая. После боя всего исправных поясов было 8-10. Дерева на корабле не было…"[904].

Слова капитана 2 ранга Н.П.Куроша 2-го только подтверждают безысходность положения: "…И в мирное время спуск шлюпок на "Николае I" был затруднителен и занял бы не менее 45 минут…"[905].

Капитан 2 ранга Ф.Ф.Артшвагер подсчитал, что команде броненосца "Адмирал Сенявин" для спуска плавсредств понадобилось бы не менее часа с четвертью, потому что "отводные блоки и подъемные тали все убраны… стрелы были голы… надо… отлить воду из шлюпок", шлюпбалки шестерок - "ужасно неудобное приспособление"[906], которое так и не успели перед уходом из порта имени Александра III переделать.

Готовность других спасательных "средств" выразил машинный содержатель титулярный советник Ф.И.Власов, с броненосца "Император Николай I": "Койки были скреплены стальным тросом, и освобождать их было трудно… С 10 часов начали растаскивать, а в 11 часов… еще работали…"[907].

Можно ли было самим уничтожить корабли, открыв кингстоны? Но свидетель корабельный инженер В.П.Костенко (броненосец "Орел") оценил возможность затопления кораблей своими экипажами так: "Броненосцы типа "Сенявин"[CCIV] имеют слабую систему затопления; если открыть горловины донных отделений, то, при открытии кингстонов, броненосец может затонуть в течение 40-50 минут"[908] (это скорость вливания воды самотеком).

Как поступить с ранеными? Бросить на произвол судьбы? На броненосце "Орел" через руки медицинского персонала прошло около 60 человек. Старший врач этого корабля Г.А.Макаров считал, что, учитывая трудности в транспортировке людей по изуродованному снарядами кораблю, при достаточном обеспечении матросами с носилками, для выноса раненых нужно было 5 часов.

Прыгать всем за борт и спасаться вплавь? "На "Апраксине" в машине была температура 45о, в кочегарке - 60о. От горячего воздуха у некоторых были ожоги тела"[909]. Температура морской воды - "до 4-5о"[910]. Человек, пытающийся спастись вплавь, сначала бы испытал температурный шок, за которым очень скоро последовала бы неминуемая смерть от переохлаждения, как на крейсере "Светлана", когда "все раненые, привязанные к спасательным кругам, погибли"[911].

А матросы могли самостоятельно держаться на воде? На суде бывший рулевой кондуктор броненосца "Император Николай I" Л.Яновский сказал: "Плавать умели очень немногие из команды, так как команда состояла из новобранцев, они были взяты только что из деревни. У меня были рулевые; из них всех (10-11 человек - К.И.М.) я один умел плавать…"[912].

Судебное разбирательство было весьма квалифицированным. Для полного освещения предпосылок сдачи кораблей к работе привлекли и экспертов-медиков, которые определили физическое и нравственное состояния экипажей. Профессиональное мнение корабельных врачей гласило, что к началу мая 1905 г. трудности длительного похода сильно "размыли" различия между здоровым и больным на эскадре вице-адмирала З.П.Рожественского. (Поэтому, я думаю, ошибкой было накопившийся в продолжение многих месяцев у всех категорий военнослужащих стресс "снять" еще большим - Цусимским погромом.)

Но самое главное, "события пошли так быстро, что даже времени для разумного противодействия не оказалось"[913]. Люди были настолько измотаны физически и морально, что у них не хватило сил разбираться в сложившейся ситуации и выражать протест какими-то активными действиями. И не мудрено. По признанию артиллерийского офицера броненосца "Генерал-адмирал Апраксин" лейтенанта Г.Н.Таубе, он "60 часов не спал, из них последние 24 часа не садился"[914]. О большой психологической перегрузке говорит и тот факт, что когда на адмиральском корабле спустили стеньговые и кормовой флаги, "как это ни покажется странным, но это действие "Николая I", которому последовали другие корабли, совершенно не было понято многими офицерами этих судов в смысле сдачи; во время похода часто днем спускались флаги, и этот раз все только очень удивились такому маневру в виду неприятеля…"[915]. Драгоценное время, последние душевные и телесные запасы тратились на прояснение обстановки.

"В себя пришли только на другой день, - признался лекарь с "Орла" А.П.Авроров, - и тут только поняли, какое преступление совершили, сдав свой, хотя и весь избитый, броненосец"[916].

И как бы ни оправдывался потом Н.И.Небогатов тем, что сигнал о сдаче, поднятый на броненосце "Император Николай I", не касался других кораблей, его объяснения принять нельзя: любая информация от флагмана относится ко всей эскадре и является приказом. Своими действиями он поставил все команды в невозможные условия: юридическую процедуру по выполнению всех требований устава нельзя было выполнить при всем желании. (Это есть частный случай, когда начальник не представляет, насколько подчиненным тяжело выполнить его приказание.) Можно представить себе начавшуюся на других кораблях суматоху после разбора рокового сигнала. Ни о каком военном совете не могло быть и речи. Раздавались самые противоречивые приказания. Эмоции били через край: гамма чувств - широчайшая. "Командиры же на все просьбы и требования разводили руками и отвечали, что они и сами понимают, что сдаваться невозможно, но что этот сигнал есть приказание адмирала, что если они не послушают его, то неприятель расстреляет "Николая I" и т.д."[917].

Вахтенный начальник лейтенант С.Л.Трухачев 2-й (броненосец "Генерал-адмирал Апраксин") вспоминал, что "…Сигнал о сдаче был для всех полной неожиданностью. Мнения его, обвиняемого, никто не спрашивал, и он молча подчинился решению командира, который утверждал, что сигнал адмирала равносилен приказанию… Протестовать против сдачи - значит бунтовать…"[918]. "Мне не раз говорили, что я должен был принять активные меры, то есть убить командира, связать старшего офицера. Но такая мера называется бунтом и не предписывается мне никакими законами…"[919].

Офицер нисколько не лукавит, так как в военно-морском уставе о наказаниях достаточно репрессивных статей, направленных на безусловное поддержание авторитета начальника. Например, статьи № 105 и 106 "Военно-морского устава о наказаниях" "за сопротивление исполнению приказаний или распоряжений начальника… в виду неприятеля…" "наказывают" виновных лишением "всех прав состояния и смертной казни расстрелянием". Статья № 109 того же устава "За явное восстание в числе восьми и более человек с намерением воспротивиться начальству…" в военное время предусматривает смертную казнь.

Несомненная юридическая беспомощность 354-й статьи привела к тому, что в своей обвинительной речи прокурор вынужден был оперировать не конкретными формулировками, а пояснять законы - говорить, что имел в виду законодатель при их создании. Поэтому его выступление очень публицистично: "взяв понятие позора сдачи из области чувства, перенес это понятие в область права"[920].

Но защита также воспользовалась несовершенством Свода законов Российской империи и давала собственное, причем с большим искусством, толкование этих же статей. Так и остался неразрешенным вопрос, например, как понимать словосочетание "напрасное кровопролитие".

Адвокаты постарались, чтобы с офицеров было снято обвинение в пособничестве сдаче. Один защитник "отбичевал" действующее право и порядки на флоте словами: "В чем же должно было выразиться противодействие сдаче? Следовало ли поднять одну часть команды на другую? Перевязать офицеров? Убить адмирала? Ни один морской офицер не может ответить на эти вопросы. Ни морской корпус, ни морская академия этого не преподают, да и в военно-юридической академии об этом никогда ничего не говорилось и не указывалось, как противодействовать начальству - убивать или давить, душить или связывать? Этот факт стыдливо обходится законодателем… Мы знаем, что протестов никаких не допускалось, и повиновение ставилось на первый план. Теперь мы пожинаем плоды этого подчинения. Примеры: слова тех офицеров, которые говорили, что когда кто-либо протестовал, его сажали на гауптвахту, а когда подавал рапорт, то начальник отвечал: "Прошу глупых рапортов не подавать…" Прежде чем требовать противодействие, нужно воспитать это чувство…"[921].

Но и сами подсудимые неплохо были подготовлены к процессу. Старший артиллерийский офицер броненосца "Адмирал Сенявин" лейтенант П.И.Белавенец приводил исторические факты: "У нас за 200 лет существования русского флота было 83 сдавшихся судна и 346 судна взятых нами… Я перебрал старательно все послужные списки… офицеров, которые были на этих судах. Прочитал, насколько было возможно в газетах, и убедился, что во всех случаях… никто активно не сопротивлялся, несмотря на то, что в это время действовал закон Петра, предписывавший сопротивление. Все-таки, несмотря на это, современники, разбирая действия наших отцов и дедов, никого никогда не карали за непротивление сдаче… Из числа офицеров, бывших в таком печальном положении, как мы, могу подтвердить, что из числа командиров, сдавших суда, никто наказан не был…"[922].

Мичман Д.Р.Карпов 2-й (броненосец "Орел"), показавший себя с самой лучшей стороны в бою, имел моральное право произнести: "У нас после смерти начальника некому заменить его… У нас не допускают ни слова протеста. У нас подчиненный послушен до раболепства, он не смеет критиковать… Полное отсутствие критики убивает мышление, и человек уже ни в чем не может проявить своей инициативы, а ее должны от него требовать…"[923].

"Адмиралы… любят полное подчинение - они не всматриваются в индивидуальные способности молодого поколения - и совсем не развивают их, а скорей запугивают своим орлиным величием"[924], - открыто говорили после Цусимы.

И сам прокурор в чине генерал-майора так и не смог конкретизировать форму протеста, уточнить, каким образом могли офицеры оказать сопротивление адмиралу. В своих завершающих словах он вынужден был констатировать, что "такие преступления, как сдача корабля и с материальной и процессуальной стороны плохо укладываются в установленные законом рамки. Отделы военного времени плохо разработаны нашими уставами. Представители флота… при законодательной разработке ни разу не коснулись деталей…"[925].

Вот это признание и есть настоящий позор для империи ("империя" от латинского слова imperium - "власть, государство"). Законодатели вовремя не поняли, насколько стал скоротечным и сложным по управлению морской бой, и не привели законы в соответствие с новыми требованиями.

Правосудие происходило в непростых условиях и по другой причине. Прокурор, судьи как представители закона находились в незавидном положении. Первый, обвиняя Н.И.Небогатова, бывших командиров кораблей в сдаче, потребовал применить к ним пункт второй статьи 279 - смертную казнь - и не потому, что он жаждал крови. Другого ему ничего не оставалось делать в связи с тем, что официально Н.И.Небогатов и командиры на суде назывались "бывшими" (соответственно адмиралом и капитанами 1 ранга). Еще до суда к ним применили наказание по статье № 279 пункту 1-му - "исключению из службы с лишением чинов". Защита сказала: "Высочайшая кара… висела над совестью судей"[CCV]. И разве нельзя отнести фразы в приказах по Морскому ведомству о "возможности оказать какое-либо противодействие решению сдаться"[CCVI] к скрытому давлению на суд? А резолюция царя Николая II на письменном докладе о порядке разрешения дела о сдаче кораблей "всех прочих офицеров отдать под суд по возвращении и наказать по приговору суда"[CCVII] не есть ли приказ органам дознания карать и карать?

В силу же статьи № 214 книги 18 "Свода морских постановлений", как настаивали адвокаты, судьи "обязаны решать дела по точному разуму существующих законов, а в случае неполноты, неясности или противоречия законов, коими судимое деяние воспрещается под страхом наказания, должны основывать свое решение на общем смысле законов". "Все, что выходит за пределы действующих законов, - правила нравственности, веления религий, традиции, нравы и обычаи среды, корпорации и общества, как бы они бесспорны, высоки и разумны ни казались, - все это судьи должны на время забыть. Единственною путеводною звездою должен быть закон"[926].

Прокурор с многих офицеров, "для осуждения которых не было ни юридических, ни фактических оснований"[927], снял обвинение в потворстве "правонарушению".

Знаменательно, что "сделав" Н.И.Небогатова и командиров виновными, прокурор, к своей чести, заметил: "За все существование флота наказание это к сдавшимся ни разу не применялось, что уже указывает на чрезмерную строгость этого наказания… Размер наказания не важен, - важно слово осуждения, которое заставило б офицеров вникнуть поглубже в задачи войска, заставило бы их воспитать в себе чувство долга, обеспечивающее стране в конечном выводе почетное и победное шествие"[928].

Суд приговорил Н.И.Небогатова, В.В.Смирнова, Н.Г.Лишина и С.И.Григорьева 1-го "на основании части 2-й ст. 279-й книги XII Свода морских постановлений" к смертной казни, "но приняв во внимание уменьшающие вину обстоятельства… постановил: ходатайствовать перед Государем Императором о замене смертельной казни заточением в крепости каждого на 10 лет и дальнейшую судьбу подсудимых повергнуть на Монаршее усмотрение"[929].

Флаг-офицера командира отряда капитана 2 ранга В.А.Кросса, старших офицеров броненосцев капитанов 2 ранга П.П.Ведерникова, Ф.Ф.Артшвагера, лейтенанта Н.М.Фридовского 2-го суд признал виновными: первого - "в участии в сдаче", остальных - "в попустительстве ее". Также, «приняв во внимание… признанные судом и для этих подсудимых уменьшающие вину обстоятельства, приговорил их к заключению в крепости: Кросса - на четыре месяца, Ведерникова, Артшвагера - на три месяца, Фридовского - на два месяца с последствиями в статье 25-й книги 16-й "Свода морских постановлений указанными"»[930]. (Статья № 25 предусматривает некоторое ограничение прав чинопроизводства, получения орденов и других знаков отличия.)

"Суд признал доказанным, что сдача броненосца "Орел" утром 15 мая последовала при обстоятельствах, указанных в статье 354-й морского устава, признал командовавшего этим броненосцем капитана 2 ранга К.Л.Шведе[CCVIII] и всех прочих офицеров "Орла" в сдаче невиновными.

Относительно всех остальных офицеров эскадры суд признал, что они не нарушили долга службы и присяги, а потому… всех этих офицеров считать по суду оправданными….

25 января приговор Особого Присутствия военно-морского суда Кронштадтского порта был Высочайше конфирмован Государем Императором"[931].

Согласно статьи № 16 "Военно-морского устава о наказаниях", "заточение в крепости… сопровождается всегда исключением из службы с лишением чинов", что в общем-то бывшие "нарядные"[CCIX] люди - Н.И.Небогатов, В.В.Смирнов, Н.Г.Лишин, С.И.Григорьев 1-й - уже и "получили". Судьи продемонстрировали больше свою "профпригодность", чем профессионализм.

Следует особо отметить, что тогда был прямо решен важнейший для военнослужащих вопрос об обязанности подчиненного беспрекословно выполнять, а не обсуждать, любое приказание начальника, кроме случаев, в законе отдельно указанных. Дать возможность чиновнику сначала обдумать, насколько законно или нет распоряжение, а затем действовать "по усмотрению", организовывая процедуру импичмента командиру, создаст угрозу всем властным структурам, что неминуемо приведет к разрушению и государств.

В боевых условиях даже попытка рассматривать слово начальника через призму "законности" способно привести к срыву задачи. Несогласие с приказанием не должно быть поводом для силового решение спорного вопроса. Подчиненный обязан заранее быть уверен (через строгий предварительный отбор на эту должность) в том, что его командир никогда не отдаст неправильного приказания. В таком сложном деле как случай с "небогатовским" отрядом лучше взять государству вину на себя, а также признать несоответствие должностного лица поставленной цели, чем давать повод к действиям, подрывающим единоначалие. "Желая устранить зло мнимое - повиновение преступным приказаниям начальника", нельзя вносить "зло постоянное - деморализующую идею поверки начальника"[932].

Таким образом, суд отверг разлагающую вооруженные силы идею и практику оценки действий старшего в бою "снизу". Однако обязанность командира любого уровня и заключается в том, чтобы привести документы, по кругу своих обязанностей, в гармонию с жизненными требованиями. Любой начальник должен всегда помнить, насколько весомо его слово, способное или повести людей на смерть или превратить тех же подчиненных в неуправляемую грубую силу.

Общие цель, трудности похода сумели сплотить и превратить разноликую массу в экипажи. После сдачи пришел черед проявления у людей и плохих качеств. На кораблях началось неизбежное разложение личного состава: часть матросов решила, что им в данных условиях можно все и перепилась; также кое-где начался грабеж офицерских кают. "Повышенная преступность", заложенная при комплектовании, выплеснулась наружу - нижние чины на глазах превращались в "неподчиненных".

Дело не только в буйном нраве матросов, но и в полном замалчивании отечественным законодательством вопроса о взаимоотношениях офицеров и нижних чинов после сдачи, даже если она совершилась строго по уставу. Правовая база и здесь была "стерильной", не предостерегала от опрометчивых поступков, способствовала творимому произволу.

Видать, из соображений "чести мундира", нужна была статья № 325 "Военно-морского устава о наказаниях": "За обольщение не состоящей в замужестве торжественным обещанием на ней жениться, подлежат во всяком случае определенному законом наказанию те из состоящих в военно-морской службе, которые, по действующим в морском ведомстве постановлениям, не имеют права на вступление в брак". Но было бы совсем хорошо, если наряду с "девицами" начальники продумали все детали, как записано в статье № 274, "охранения чести русского флага", и правовой статус без вины виноватых офицеров.

Сдача, кстати, никогда не возбранялась и на других военно-морских флотах. Но законы там были "хорошо разработаны"[933] и решение такого непростого вопроса соответствовало ситуациям, в которых могли оказаться команды. Британская Фемида говорила, "что какое бы происшествие не случилось с кораблем, все отношения начальства и подчиненных должны оставаться неизменными до суда или до роспуска и увольнения офицеров и экипажа"[934]. В судах учитывали и индивидуальность каждого подобного факта. Так, по британским законам, сдача входит в компетенцию только командира корабля, который несет уголовную ответственность, когда это деяние обусловлено изменой, трусостью или явилось следствием упущений по службе. И только первые два условия влекли за собой наказание в виде смертной казни.

В свое время адмирал А.С.Грейг писал императору Николаю I: "Весьма много есть примеров, когда английские и французские суда сдавались без боя, и командиры их были оправданы…" [935]. Одновременно отмечу и то, что некоторым сдачам кораблей на русском флоте могли бы позавидовать самые известные западноевропейские моряки.

Можно теперь как угодно относиться к тому, что Н.И.Небогатов, другие офицеры открыто говорили о тех условия, в которые они были поставлены начальниками Морского ведомства. Но эти слова правды на суде помешали высшим чинам замолчать изъяны в подготовке 2-й эскадры.

Бессилие имперских законов подчеркивает огромная разница между общим числом "заранее" виноватых офицеров (их было 85) и реальным количеством понесших наказание по приговору суда (8 человек, то есть 9%). Молчаливым признанием российскими властными структурами недоработанности морского устава служит новая редакция этого документа. Статья № 354 в 1914 г. выглядела совершенно иначе: "Командир корабля обязан уничтожить корабль, если корабль потерял всякую возможность продолжать бой и кораблю грозит опасность попасть в руки неприятеля". Стиль небезгрешен (сам что ли командир будет топить, взрывать корабль?), зато смысл более чем понятен. Вот это уставное требование не позволяет никому даже начать думать сражаться с врагом или прекратить сопротивление и сдаваться на милость победителю.

***

Как необходимой иллюстрацией неподготовленности к войне основополагающих юридических документов Российской империи стоит остановиться на таком же несоответствии воинских уставов требованиям к современным вооруженным силам.

Различия, конечно, неизбежны. Но в целом все русские уставы уступали своим заграничным аналогам. В своей книге "Тактическое образование офицеров" П.К.Кондратьев приводит мнение германского офицера об уставах полевой службы трех армий. "Причем, в вопросе о предоставляемой уставами степени самостоятельности младшим начальникам, выше всех он… ставит свой, затем французский, наш же называет в высшей степени связывающим свободу действий начальников"[936]. Значит, и японские законоположения были прогрессивнее русских, поскольку развивающиеся сухопутные силы Страны восходящего солнца скопировали организации германской и французской армий[937].

Если теперь обратиться к документам, определяющим корабельную структуру, то смело можно предположить, что были крупные недочеты и в русском морском уставе, поскольку подходы к воинской службе одни и те же. Да и "небогатовская" сдача тоже доказывает недееспособность главной "деловой бумаги".

Чтобы не распыляться, нагляднее произвести их сопоставление, сравнивая структуры британского и русского флотов, так как, создавая свои военно-морские силы, японцы взяли за образец Туманный Альбион[938].

Прежде всего, наш и британский уставы расходились в идеологии. На русском флоте экипаж, при повседневной организации, распределяли на роты. Это равнозначно "британским" дивизионам, "с тою разницею, что у англичан порядок этот строго согласован с боевым расписанием корабля и с разделением людей по плутонгам: плутонговый командир является в то же время и ротным командиром нижнего чина"[939]. Преимущество корабля "флота Ее Величества" очевидно: боевая организация первенствовала над повседневной - вахтенной. Каждый дивизион состоял из моряков, обслуживающих в бою одни и те же механизмы (у одного из орудий, в машине и т.д.). Если возникала нужда в перемещении нижнего чина на новую "обязанность"[940] по корабельному расписанию, одновременно его переводили и в другой дивизион.

Решающее значение в битвах парусных кораблей имело искусство занять выгодную позицию, чтобы начать маневр сближения на минимальную дистанцию для абордажа или лихого артиллерийского огня. Функции в бою моряков, управляющих парусами, ненамного отличались от тех, которые они исполняли во время плаваний.

Пар сделал корабль более самостоятельным в выборе направления движения, но изменил форму ведения сражения. Боевое маневрирование производилось теперь кораблем, прежде всего, в интересах применения артиллерийского и минного оружия.

На русском же флоте последней четверти XIX века вахтенное расписание сохранило свое первенство над боевым. Правильные требования остались всего лишь правильными формулировками на бумаге. Сущность корабельной организации они не затронули. "Боевое расписание, имея само по себе первостепенное значение, в то же время служит основанием для всех прочих расписаний"[941], - требовали руководящие документы. Эта фраза почти в таком же виде переходила из одних "Правил" в другие. Аналогичное требование адмирала З.П.Рожественского на 2-й эскадре [CCX], можно не сомневаться, было подчиненными выполнено. Но внутреннее управление осталось прежним, поскольку указание относилось к формальному распределению нижних чинов и не касалось офицеров.

Матросы различных специальностей, сведенные на корабле для повседневной жизни в роты (из которых формировали вахты) под команду строевых офицеров, по тревоге переходили в подчинение другим начальникам. "По закону бытом, воспитанием и обучением нижних чинов ведает ротный командир, а в бою командует ими батарейный командир, теперь плутонговый. Но рота не имеет ничего общего ни с батареей, ни с плутонгом, ни даже с вахтенной службой. Рота на корабле является случайным соединением нижних чинов под начальством случайного офицера… В бою нижними чинами командует один офицер, на вахте - другой, бытом и воспитанием ведает третий. Это вносит большую путаницу в понятия нижнего чина…"[942].

Но и это еще не все. Боевую организацию вытесняла на третье место еще и вахтенное расписание, являющееся основой "бытовой" корабельной организации. Ведь продолжительность боевых учений и других видов боевой подготовки в сравнении с временем, которое проводит нижний чин или офицер на вахте, не в пользу первых. Тем более, что русский флот несколько десятилетий не имел боевой практики.

Таким образом, нижние чины "жили" в ротах, "служили" на вахте и "присутствовали" на боевых постах. Повседневная организация, и в первую очередь вахтенное расписание являлась самым главным "военно-морским" воспитателем матросов.

Никто, даже командующий эскадрой был не в силах изменить этот порядок, негласно подмявший под себя всю боевую структуру и выраженный давнишним правилом: "расписание по вахтам считать фундаментом для прочих назначений"[943].

Существующая система разделения офицеров на вахтенных начальников, которые только с момента объявления тревоги начинали руководить боевой эксплуатацией материальной части, и специалистов, подготавливающих оружие и технические средства к сражению, привела к тому, что иногда командир подразделения не знал своих подчиненных в лицо - не "получалось" им встретиться при несении вахт. На 2-й эскадре этот вопрос был настолько напряженным (поскольку был усилен суматошной комплектацией кораблей людьми и большим объемом подготовительных работ), что вице-адмирал З.П.Рожественский своим приказом[CCXI] обязал "ежедневно после утренней приборки ставить команду во фронт по отделениям и в каждом отделении - по званиям и специальностям с тем, чтобы все офицеры, кондукторы и унтер-офицеры обходили свои части по спискам… и знакомились с нижними чинами своих вахт, отделений и полуотделений и специальностей…".

Морской устав 1899 г. предусматривал следующее боевое расписание: "Командиры батарей и башен назначаются командиром корабля из числа вахтенных начальников…" (ст. 480) и "По боевой тревоге и во время сражения ревизор (офицер, отвечающий за корабельное хозяйство - К.И.М.) находится в крюйт-камере и наблюдает за подачею зарядов, если не получит от командира другого назначения"  (ст. 490).

Несколько иной, правда, была структура применения оружия на 2-й эскадре. Организация артиллерийской службы предусматривала в бою переподчинение вахтенных начальников и младших штурманских офицеров (первых - командирами плутонгов, вторых - заведующими дальномерными станциями), далеких "в быту" от пушек, под команду артиллерийских офицеров (старший артиллерист становился управляющим огнем, младшие артиллеристы, а при недостаточном числе их, и старшие из вахтенных начальников, - командирами групп). Работой центрального поста руководил ревизор[944].

"Вахтенное" отношение к службе позволяло, конечно, успешно совершить кругосветное плавание, но корабли ведь строятся для сражений. Поэтому настоящего - боевого - взаимодействия в экипажах русских кораблей не было.

Как все это получилось? Морской устав 1899 г. - расширенный вариант петровского 1720 г., где также была статья о возможности сдачи корабля в бою. По своей сути каждый новый устав фиксировал техническое развитие флота. Но нельзя бесконечно заниматься перепиской и "модернизацией" одного и того же документа. Главная цель этой творческой работы заключается в сбалансированном объединении трех направлений: сохранить лучшее, отразить современные требования к флоту и иметь какой-то запас "на перспективу" развития военно-морского дела. Но, преображаясь "технически", устав прекратил развиваться организационно. Он даже не отразил нравственные изменения в обществе, почему сдача кораблей контр-адмирала Н.И.Небогатова была воспринята Россией, как гром среди ясного неба.

На протяжении почти двух веков переходили из одного устава в другой положения о сдаче неприятелю корабля, кстати, неуклонно расширяя для командира возможные случаи их использования. Артикул № 90 1720 г. стал статьей № 284 в уставе 1853 г., которая получила номера 273 в уставе 1870 г. и 322 устава 1885 г. Частое переиздание уставов во второй половине прошлого века говорит о попытках (несколько интуитивных, чем сознательных) "подогнать" морскую службу под новые требования, вызванные резким изменением сути флота, который превращался из парусного в паровой. Хотя не может один и тот же закон, тем более в области военного искусства, быть актуальным столь долгое время. Требовался совершенно новый документ, приличествующий не только техническому прогрессу, но нацеленный на такие же организационные изменения, повышающий требования к офицерам и нижним чинам. Но руководители флота и разработчики устава не поняли сути проблемы.

Для сравнения с "цусимской", приведу статью о сдаче из оригинала - устава 1720 г., книги третьей, главы 1 "О капитане", артикул 90: "В случае бою, должен капитан или командующий кораблем, не токмо сам мужественно против неприятеля биться, но и людей к тому словами, а паче, дая образ собою, побуждать, дабы мужественно бились до последней возможности и не должен корабля неприятелю отдать, ни в каком случае, под потерянием живота и чести.

Толкование.

Однако, ежели следующие нужды случатся, тогда за подписанием консилиума от всех обер- и ундер-офицеров, для сохранения людей, можно корабль отдать.

1. Ежели так пробит будет, что пумпами одолеть лекажи, или течи, невозможно.

2. Ежели пороху и амуниции весьма ничего не станет: однако ж, ежели оная издержена прямо, а не на ветер стреляно для нарочной истраты.

3. Ежели в обоих вышеписанных нуждах никакой мели близко не случится, где б, корабль простреля, можно на мель опустить".

Но из всех бывших в действии петровский устав, как это парадоксально и не звучит, был более близок к ситуации, в которой оказались наши корабли утром 15 мая, ибо артикул 73-й (книга 5-я "О штрафах", глава 10-я "О здаче кораблей") ставил в чрезвычайных случаях деятельность командиров кораблей (в ту пору, как правило, иностранцев) под контроль экипажа. Но насколько юридически было грамотно это требование, настолько трудно выполнимо в реальной жизни: "Буде же офицеры, матрозы и солдаты, без всякой причины допустят командира своего корабля здать или из линии боевой уйтить без законной причины и ему от того не отсоветуют, или в том его не удержат, тогда офицеры казнены будут смертию, а прочие с жеребья десятой повешены.

Толкование.

Того для в таком случае противление, не токмо допущено, но и повелено, таким образом, что если офицеры и рядовые усмотрят, что командир их без законных причин… корабль неприятелю отдать хочет, тогда имеют оные приступя к нему прекословить и преклонять его к должности; а ежели его от намерения такова уговорить не можно, тогда повинны его арестовать и другова офицера перьваго по нем выбрать и ему команду приказать. А ежели усмотрят, что и другой к тому ж преступлению склонен будет, то повинны между собою достойного выбрать и ему команду вручить и тако всевозможным способом образом онои корабль оборонять должны. Но сие чинить по самой истине без всякого пристрастия, дабы не навести конфузии во время бою, под равным штрафом, что было довелось учинить командиру корабля".

Профессионалы юстиции, сравнивая в начале века положения уставов, определяющих сдачу корабля, пришли к неожиданному выводу, что ст. № 354 искажала смысл проведения этой процедуры, заложенной основателем регулярного русского флота. В петровской редакции документа стояло слово "консилиум офицеров", что означает (как тогда, так и сейчас) "совещание". Но этот термин не является аналогом "полного согласия всех офицеров", как того требовал устав 1899 г. Данный нюанс еще раз подчеркнул оторванность ст. № 354 от реальной жизни, а также и заведомое несоблюдение всех условий юридического процесса…

Что было порой необходимо при создании регулярного флота со временем устарело. Суворовские, ушаковские победы привели к ликвидации в "Уставе Военного Флота" 1797 г., вышедшем при императоре Павле I, статьи о сдаче. Но его преемники у государственного руля, отменив этот документ, вместе с "павловским духом" истребили и хорошую идею постоянного обновления руководящего свода законов. Флот снова стал жить по уставу 1720 г.

"Узаконения по части отправления службы на судах сделались недостаточными, а многие и вовсе не сообразными с современными потребностями. Все это имело последствием, что морская служба на судах отправлялась более по обычаям, по заведенному порядку, по преданию, чем на основании положительных законов, а от этого являлось разнообразие и произвол там, где более всего требуется одинаковый порядок и строгое исполнение закона. "В нашем флоте, - говорит известный наш мореплаватель Головнин в своем описании путешествия вокруг света на шлюпе "Камчатка", - на всяком корабле есть что-нибудь свое, от прочих особенное, введенное по произволу капитанскому; и часто даже бывает, что на одном и том же корабле, в разных вахтах, разным образом служба отправляется, смотря по тому как угодно гг. лейтенантам"[945].

Начался период деградации основного военно-морского закона: менялся язык статей, но не их суть.

Не в соответствии ли со статьей № 347 устава (также перешедшей из петровского), отрицающей активную роль "москитного флота" в бою против линейных кораблей, действовали оба русских адмирала: "Командиры мелких кораблей, которые не входят в состав боевых строев, должны быть всегда готовы подать помощь своим поврежденным кораблям или отбуксировать их. Сверх того, они внимательно наблюдают за неприятельскими кораблями и пользуются всяким случаем, чтобы действовать против тех из них, которые повреждены и не в состоянии управляться, но еще не сдались. На сдавшиеся суда они посылают офицера с вооруженной командой, чтобы завладеть ими и выводят их из боя".

Скромную роль в битве малые корабли играли потому, что "в прежнее время линия состояла из кораблей… фрегаты и другие малого размера суда не включались в линию баталии, а держались в стороне… Корабль во всякое время был сильнее фрегата, а потому не было никаких оснований вставить в середину линии фрегат и тем заведомо ослабить одну часть ее…"[946].

И много позже, на процессе по "делу о сдаче 15 мая", слова свидетеля З.П.Рожественского "крейсеры не бывают в одном строю с броненосцами"[947] раскрыли заведомо пассивную суть крейсеров и миноносцев, которую отвели им адмиралы, в то время как японские легкие корабли сумели-таки добиться боевого успеха в Цусимском бою. Так думал не только один командующий 2-й эскадрой. Сходные мысли излагал в своем донесении о бое 27 января 1904 г. и вице-адмирал О.В.Старк[CCXII]: "…Крейсера наши участвовали в эскадренном бое с броненосцами - в силу необходимости…"[948].

Разве можно обвинять командующих за неудачные распоряжения, если они, хорошо зная уставные положения, пытались в меру своих сил и способностей их выполнить?.. То что устаревшие требования не могут принести победы, стало очевидно после войны.

Не приучила ли чинов Морского ведомства спокойно относиться к постоянным задержкам в пути 2-й эскадры (по причине ли "злобного нейтралитета"[949] или искусственного ограничения скорости быстроходных кораблей неспешным передвижением соединения, в составе которого были 9-узловые суда) и статья № 83 устава 1899 г., существовавшая и в ранних редакциях: "При переходах флагман соизмеряет эскадренную скорость с качествами составляющих ее судов". Нечему и удивляться различным мнениям офицеров в оценке скоростных качеств своих кораблей.

"Небогатовская" сдача тщательно подготавливалась тем, что никто не задавался вопросом, как может протекать бой, к чему готовиться самому и чему учить подчиненных. Извечная человеческая недальновидность: "неприятность может случиться с кем угодно, но только не со мной". Вот и Н.И.Небогатов, прибыв в Россию, отвечал корреспонденту: "Попробуйте-ка собрать в такой момент всех офицеров, которые находятся в разных местах на своих постах. В мирное время, и то бывает трудно разыскать на судне кого-нибудь из офицеров…"[950]. Логика поиска уязвимых мест документа проста: служебная практика показала, что подчиненных трудно вызвать на совещание, значит, нет оснований думать, что в бою вдруг появится возможность выполнить требование статьи о таком же прибытии офицеров к адмиралу; вот почему устав в этой части требует пересмотра.

Трудное парусное прошлое, для человека конца XX века уже с некоторым пиратским оттенком, имеет и статья № 338 того же устава: "Если во время продолжительного плавания, командир убедится, что провизии оказывается недостаток, он может уменьшить порцию. Встретив в таком положении другой русский военный корабль с достаточным количеством провизии, он вправе требовать некоторой ее части, в чем командир того корабля обязан, по возможности, удовлетворить его. Если командир в таком подобном положении встретит русское купеческое судно или иностранное военное или купеческое, он имеет право просить у них помощи, а в случае отказа и крайности, может взять потребное с купеческих судов и силой… То же самое может быть исполнено и в случае недостатка в каких-нибудь других материалах, а в особенных случаях пороха и оружия… В эскадре все это делается с разрешения флагмана…".

Возможности эскадренного "расстройства" в статье № 341 (см. раньше) - прямое наследие тактики парусного флота: "…Когда же впоследствии боевой порядок расстроится…". Все должно быть, наоборот: все внимание командиров нужно направить на сохранение места в строю, так как четкое маневрирование и распределение обязанностей в бою стало в конце XIX века не только возможностью, но и обязанностью старшего на борту парового корабля. В Цусимской операции все произошло, как в уставе, и начальный порядок кораблей нарушился, но помогло ли это нашей эскадре?

Не явилась ли формальной причиной гибели броненосцев другая, 343-я, статья устава: "Пока корабль в состоянии управляться и продолжать сражение, командир не должен выходить из боя иначе, как по сигналу флагмана…". Вот почему поочередно избиваемые японскими снарядами "Ослябя", "Князь Суворов", "Бородино" и "Император Александр III", демонстрируя пассивное мужество экипажей, все силы напрягали для удержания равнения. Но, имея повреждения, боевой ценности уже не представляли. Ведь противоартиллерийский зигзаг не является попыткой бегства с поля боя. Наоборот, он затрудняет противнику использовать оружие, сбивая наводку орудий. Однако "боевые традиции Российского Императорского Флота не знали подобной практики"[951].

Капитан 2 ранга К.Л.Шведе охарактеризовал поведение японских кораблей в такой ситуации: "Суда неприятеля, замечая, что к ним начинают пристреливаться, сейчас же выходили из строя, описывая коордонаты на несколько румбов, не обращая внимания на правильность кильватерного строя. Этим маневром неприятель не давал пристреливаться к его судам…"[952]. Дополнить слова старшего офицера можно тем, что японские корабли этими действиями сохраняли себя как боевую единицу, хотя временно и ослабляли огневую мощь эскадры. Эта мысль - противоартиллерийское маневрирование - нисколько не противоречит предыдущей, потому что место в строю - это не точка, а район возможного нахождения корабля, в котором он имеет наилучшие условия для применения собственного оружие, а также и возможность уклоняться от атак противника, не создавая при этом никакой угрозы своим мателотам.

Чем сложнее становилось руководство кораблем, сражением, тем менее определенными были боевые обязанности старшего офицера. Его за 200 лет развития регулярного флота снова "загнали в угол": начав "снизу", распоряжаясь у "больших пушек" (статья № 1 гл. 3-ей устава 1720 и статья № 5 гл. 3-ей устава 1797 г.), "первый после командира" дошел до управления парусами, "канатами и шпрингами" (статьи № 336 устава 1851 г., 255 и 323 устава 1870 г., 307 и 372 устава 1885 г.). В уставе 1899 г. (статьи № 339 и 404), "усиленного" "Общими правилами для составления судовых расписаний", круг замкнулся: старший офицер, "оставаясь непосредственным помощником командира по командованию кораблем", оказался опять "в районе ватерлинии" - возглавлял трюмно-пожарный дивизион. Как это совместить на практике - и следить за ходом битвы, где многое зависит от наблюдения и личных впечатлений, и бороться за живучесть корабля во внутренних помещениях, - устав не объяснял.

В статье о передаче командования (№ 339) кораблем старшему офицеру не был определен важный момент: когда приказания командира-героя, не покинувшего строй из-за ран, перестают быть таковыми и являются бредом больного человека. Этот вопрос наиболее подходит к оценке действий капитана 2 ранга К.Л.Шведе. Все знали, что он был контужен в бою 14 мая, но остался в строю (держался на ногах и руководил маневрами броненосца). Однако утром, после бессонной ночи, навряд ли старший офицер был уже способен оценивать ситуацию в реальном масштабе ответственности, когда ему доложили о сигнале с "Николая I" «"ШЖД" ("сдача", "сдаюсь")»[953].

Вот как описывает корабельный врач Г.А.Макаров свои наблюдения: "Капитан 2 ранга Шведе… стоял ко мне спиной и поразил меня спокойным, апатичным видом, хотя всегда был горяч. Говорил он при этом неестественно спокойным голосом. Я подошел к нему, хотел сделать перевязку, но он только махнул рукой, не оборачиваясь, и продолжал отдавать свои приказания"[954]. Лейтенант Ф.П.Шамшев продолжает: "Ему (Шведе - К.И.М.) то делалось нехорошо, то становилось лучше, он распоряжался, действовал, когда ему становилось хуже, он садился, а я начинал командовать и распоряжаться…"[955].

И штаб 2-й эскадры в продолжение всего дня "наблюдал и транспортировал" раненного командующего, периодически впадающего в забытье, ничего не предпринимая для восстановления управления эскадрой.

Отставание морского устава от "настоящей" жизни коснулось всех. Для высших руководителей флота это выразилось в том, что итогом переписки в марте и апреле 1904 г. Наместника с Петербургом было утверждение Николаем II изменений и дополнений статей № 26, 48 и 54. В мирное время все как-то не задумывались о правах командующего флотом, но война заставила срочно пересмотреть этот раздел. Вот месяц боевых действий и ушел на корректуру устава.

Приказ об образовании Следственной Комиссии "для всестороннего выяснения обстоятельств боя 28 июля 1904 г."[CCXIII] был не только запоздалым и с неизвестными целями (стремление разобраться в неудачах на море или одно желание покарать виновных), но его юридической основой явилась далекая от реальных событий статья № 1111 раздела 2-го "О порядке производства дел о крушении и повреждении судов" Военно-Морского судебного устава: "Предварительное следствие по делам сего рода (ст. № 1110 - "случай крушения или повреждения судна" - К.И.М.) поручается следственной комиссии, при участии военно-морского следователя, в качестве делопроизводителя комиссии, состав которой определяется каждый раз управляющим морским министерством".

Даже уставные "мелочи" затрудняли людям объективно оценивать обстановку. Как уже говорилось, в спуске Андреевского флага некоторые офицеры вначале ничего особенного не увидели. Зрительная привычка к кораблю без флага сформировалась под воздействием статьи морского устава 1899 г. № 1285: "Военный флаг носится от 8 часов утра до захода солнца как на якоре, так и в ходу. В ненастную погоду позволяется его спускать, но если в это время встретится другой корабль, русский или иностранный, под флагом, то флаг должно немедленно поднять и когда он будет подержан достаточное время, чтобы он мог быть рассмотрен, позволяется его снова спустить"…

И в обязанностях вахтенного начальника много внимания уделено плаванию, например, под парусами, но нет ни слова об организации всех видов обороны корабля.

Несовершенство руководящих документов, а то и полное их отсутствие, было всеобъемлющим. Флот не имел единой инструкции о "правилах управления артиллерией в бою". На Балтике, Черном и Каспийском морях офицеры, работая независимо друг от друга, решили вопрос различно и притом не так, как обучают в учебно-артиллерийском отряде. Тихоокеанцы, "готовясь к страшной борьбе с могущественными флотами Англии, Японии и, может быть, еще и Соединенных Штатов, создали у себя организацию, не имеющую ничего общего с тем, чему обучались"[956] ранее. "Суда, приходящие в состав Тихого океана из Кронштадта, в тупик становятся перед тамошними порядками. Ну а если бы эти суда пришли бы накануне боя?.."[957]

Например, "чтобы сделать первый выстрел пристрелки, в одной части нашего флота употребляют словесную команду из боевой рубки, в другой - ревун или звонок, в третьей - играют на горне вслед друг за другом два сигнала, которые прежде означали "открыть огонь" и "перестать стрелять" и наконец четвертые предлагают особый новый сигнал на французском рожке "пристрелка" и к нему еще звонок.

Чтобы произвести второй выстрел пристрелки те же части употребляют: первая - команду плутонгового командира, вторая - два ревуна или звонки очередной пушке, третья - ничего не указывает в своей инструкции, а четвертые - предлагают условные звонки.

Для начала беглого огня плутонгов разные части флота в той же последовательности употребляют: первая - сигнал на горне или барабане "рассыпаться", вторая - сигнал "короткая тревога", третья - подряд два сигнала "короткая тревога" и "открыть огонь" (если будет сыграна только одна "короткая тревога", а стрельба идет без пристрелки, то комендоры должны понять этот сигнал, как ошибку горниста. Но есть и такие части, где стрельба должна начинаться по первому звуку "короткой тревоги") и четвертая - совершенно новый сигнал на рожке "вольный огонь…"[958].

Комментарии, как говорится, излишни. А идея о необходимости создания особого центрального органа флота, занимающегося боевой подготовкой, первой родилась среди строевых артиллеристов флота, но тем все и закончилось. Высшее руководство не оценило пользы предложения и все оставалось по-прежнему. Напрочь забыт регламент Петра I: "Всуе законы писать, если их не исполнять"[959]. В таком государстве жизнь всегда идет впереди юриспруденции, то есть порядка нет и не будет.

Проигравший расплачивается за все. В том числе и за недоработки международного права[CCXIV], оказавшееся столь же беззащитным перед произволом: оно не определяло порядок начала боевых действий. Вот неприятель и воспользовался имеемым пробелом, думая не о миролюбии, а о своей выгоде. И первое, и второе позволяет назвать развитые в экономическом плане страны условно цивилизованными. Только в 1907 г. была сформулирована статья 1: "Договаривающиеся Державы признают, что военные действия между ними не должны начинаться без предварительного недвусмысленного предупреждения, которое будет иметь или форму мотивированного объявления войны, или форму ультиматума с условным объявлением войны"[960]. Опыт войны заставил обговорить и другие вопросы ведения военных действий на море.

…Итоги Цусимы Морское ведомство "подвело" в приказе по № 354 от 31 августа 1905 г.: «Государь Император, в 29-й день сего Августа, Высочайше повелел соизволить исключить из списков судов флота эскадренные броненосцы "Орел", "Император Николай I" и броненосцы береговой обороны "Адмирал Сенявин", "Генерал-адмирал Апраксин"…» Не зная подоплеки, можно было "ничего" не подумать. А сейчас и особенно…

Государство, которому Н.И.Небогатов служил долгие годы, "отыгралось" на нем за собственные недочеты в законодательстве. Даже спустя время, когда, казалось бы, страсти должны поутихнуть, "набор" упоминаний о нем поражает своим разнообразием: от клейма "по вине презренного Небогатова"[961] до адмирала, у которого "дрогнуло сердце"[962]. Это на словах. После суда Н.И.Небогатов превратился в изгоя общества. Смерть его, судя по путанице в датах на страницах "цусимской" литературы, тихая[CCXV]… Над давно не ухоженной могилой одного старого московского кладбища стоит скромное надгробие: "Николай Иванович Небогатов. Сконч. 1922 г. 73 лет". Он или не он?

 

 

rss
Карта