I

 Характерные черты нашей стратегии

Составить полный стратегический обзор русско-японской войны в настоящее время невозможно, так как планы и действия японцев известны нам лишь в самых общих чертах. Мы не знаем, даже приблизительно, численности японской армии: то нам говорят об огромном превосходстве ее сил, то, наоборот, утверждают, что под Ляояном, Шахэ и Мукденом она уступала нам в числе. Ввиду этого я ограничусь лишь изображением общего характера нашей стратегии.

Удаленность театра военных действий вызывала необходимость заблаговременно, еще в предвидении войны, сосредоточить там достаточные силы.

Однако наше правительство не сделало этого: во-первых, оттого, что наперекор всему не верило в близость войны, а во-вторых, потому, что, увлеченное "громкой славой" Гаагской конференции, желало избежать всякого обвинения в агрессивных замыслах. По этой причине ко дню открытия военных действий мы имели в Маньчжурии лишь ничтожные силы. Увеличить их можно было лишь путем подвоза из Европейской России по единственной одноколейной железной дороге, тянувшейся на десять тысяч верст. Между тем в распоряжении неприятеля были все морские пути, так как наш флот с первых же дней войны был парализован. Таким образом, России нужно было много времени для того, чтобы сосредоточить на театре войны хоть часть своих сил, Япония же могла ввести в дело всю свою наличную армию.

Отсюда вытекала для русского полководца необходимость выиграть время.

На этом принципе выигрыша времени и был основан план Куропаткина, сущность коего заключалась в том, чтобы, не дорожа никакими географическими пунктами, уклоняться от решительного сражения с противником до тех пор, пока из России не будет подвезено такое количество войск, которое обеспечит бесспорный успех,

К сожалению, этот верный план не был проведен в жизнь с должною последовательностью.

 

Вместо того, чтобы отходить назад, по возможности избегая серьезных столкновений, дабы не дать неприятелю даже иллюзии успеха, мы при своем преднамеренном отступлении разыграли ряд кровопролитных боев: Тюренчен, Вафангоу, Дашичао, Ляньдянсан, Ляоян и множество мелких. Из этих боев Тюренчен и Вафангоу были навязаны Куропаткину свыше, остальные же он дал по своей воле с целью использовать, как он выражался, встречавшиеся на пути позиции.

Однако войскам нельзя было объяснить эту цель, они видели лишь то, что каждое столкновение с японцами, как бы упорно мы ни держались, неизменно оканчивается нашим отступлением.

Таким образом, в сознании войск начала постепенно укореняться мысль, что мы не в состоянии бороться с японцами. Как будто бы нарочно нас систематически приучили к поражениям, а японцев к победам. Нужна была вся историческая выносливость русского солдата, чтобы в течение многих месяцев выдержать такую своеобразную школу. По откровенному признанию находившихся на театре войны иностранных военных агентов, всякая другая европейская армия при таких условиях уже давно бы разбежалась. Наконец в сентябре 1904 г., под Мукденом, был издан знаменитый приказ: "Пришло для нас время заставить японцев повиноваться нашей воле, ибо силы маньчжурской армии ныне стали достаточны для перехода в наступление". Однако вся операция свелась к ряду нерешительных маршей и разрозненных боев, по-прежнему не доведенных до конца, после чего, потеряв несколько орудий, мы поспешно отошли назад и едва удержались на линии реки Шахэ. Эти события пошатнули веру в Куропаткина, а несколько месяцев спустя Сандепу и Мукден рассеяли последние иллюзии его полководчества.

Разочарование было особенно сильно потому, что до тех пор вся Россия верила в Куропаткина как в главного сподвижника легендарного "белого генерала"; русская же армия сверх того видела в нем своего человека, вышедшего из трудовой армейской среды, сделавшего карьеру под пулями, а не в петербургской канцелярии или дворцовой прихожей. И теперь, после тяжелых неудач только что оконченной войны, никто не может отказать Куропаткину: в природном уме, даре слова, огромном трудолюбии, разнообразных теоретических и практических познаниях

Наделенный этими свойствами, он, по всеобщему отзыву, был прекрасным администратором в сравнительно узкой сфере управления Закаспийской областью.

В должности военного министра Куропаткин проявил знание военного быта и заботливость об офицере и солдате, чем еще более увеличил свою популярность в армии. Однако наряду с этими достоинствами он уже тогда обнаружил крупные недостатки: отсутствие широких взглядов, нужных для государственного человека, увлечение частностями в ущерб общему, совершенное неумение выбирать людей и недостаток гражданского мужества.

На исключительно трудном посту главнокомандующего Маньчжурской армией эти слабые стороны сказались с еще большей силой и к ним присоединился еще новый недостаток: неспособность быстро разгадывать обстановку и немедленно принимать решения.

 

Куропаткин-полководец все время занимался мелочами. Его особенно интересовали вопросы: о состоянии обуви в таком-то полку, о том, как варить чумизное зерно, о лучшем устройстве нар в палатках, о способах запряжки лошадей в обоз, о том, должны ли денщики зауряд-прапорщиков принимать участие в бою и т.п.

Корпусные командиры непрерывно получали самые мелочные указания: послать охотничью команду такого-то полка туда-то; придать к передовому отряду два горных орудия именно такой-то батареи; в известном месте построить опорный пункт на одну роту такой-то профили, с такими-то блиндажами и препятствиями; произвести разведку такой-то частью, в направлении к такому-то пункту, начав движение в определенном часу и окончив его в назначенное время, и т.д.

Увлекаясь исключительно деталями, упуская из-за них все главное, Куропаткин и ближайших помощников своих старался набирать из числа людей с таким же складом ума; насколько от него зависело, он тщательно избегал совместной работы с людьми самостоятельными и широкими, склонными к смелой творческой деятельности.

В предвидении наступления производилась самая кропотливая подготовительная работа. Каждая административная мелочь предусматривалась лично Куропаткиным, выяснилась путем запросов, обсуждалась на совещаниях. Штабы корпусов писали целые сочинения на заданные темы. В штабе главнокомандующего была заведена особая книга, в которую старательно записывались мнения всех начальствующих лиц по каждому данному вопросу. Офицеры генерального штаба составляли проекты на все случаи, как возможные, так и совершенно невероятные. Исписывались стопы бумаги. Вычерчивались огромные планы, иллюминованные чертежи и аккуратные схемы со стрелками. Все действия на много дней вперед были предусмотрены, расписаны и изображены графически. Однако неприятель ни разу не дал нам возможности выполнить наше расписание, а обыкновенно сам переходил в наступление. Так было на Шахэ и при Сандепу; то же самое, но в еще более рельефной форме, произошло и в последнем сражении под Мукденом.

При обороне, вместо того чтобы создать несколько сильных позиций и, опираясь на них, маневрировать, Куропаткин стремился устроить одну сплошную укрепленную линию, которая бы все прикрывала. Целые армии растягивались на многие десятки верст и зарывались в землю. Резервов почти не оставалось. И чем дольше мы стояли, тем больше тянулись в обе стороны. Так как для занятия столь непомерно растянутой линии не хватало войск, то живую силу старались восполнить искусственными препятствиями: перед позициями устраивали непрерывные полосы проволочных сетей и засек, рыли волчьи ямы, закладывали фугасы. Дело дошло до того, что в полевой войне начали употреблять осадные орудия на платформах. При всем этом забывали лишь одно, что оборона, в которой отсутствует активный элемент, заранее обречена на неудачу. Это было какое-то возрождение военного искусства Византии времен упадка. Подвижный, смелый противник прекрасно пользовался таким пассивным характером обороны. Оставив перед фронтом наших позиций незначительные силы, он обыкновенно обходил нас с одного или обоих флангов.

Для парирования подобного обхода слабых резервов не хватало, приходилось быстро снимать войска с разных участков позиции и спешно передвигать их на крайний правый или левый фланг, а иногда туда и обратно.

В результате получалось полнейшее перемешивание частей, совершеннейший хаос, в котором всякая организация нарушалась, где начальники не знали войск, а войска своих начальников. Итак, как при наступлении, так и при обороне Куропаткин уже с самого начала операции выпускал из рук инициативу, уподобляясь тому плохому фехтовальщику, который не наносит, а только отбивает удары. С первых же шагов его детально разработанный план оказывался разрушенным. Являлась необходимость быстро принять новое решение и энергично привести его в исполнение. Однако Куропаткин не был на это способен: он не мог быстро создать новый план, потому что его медленно работающий, исключительно аналитический ум не был способен на мгновенное смелое творчество; он не мог проявить непреклонной решимости, потому что по натуре своей всегда боялся ответственности.

Вмешиваясь в спокойное время во все мелочи управления войсками, в критические минуты Куропаткин оставался обыкновенно пассивным зрителем совершавшегося.

Куропаткин обвиняет Бильдерлинга в том, что во время сражения под Ляояном, имея в своем распоряжении значительные силы, он не остановил обходного движения армии Куроки.

Затем Куропаткин упрекает Штакельберга за крайнюю нерешительность действий во время сентябрьского наступления, вследствие чего прекрасно задуманная операция окончилась неудачей.

Наконец, Куропаткин обвиняет Каульбарса в том, что в сражении под Мукденом он, несмотря на неоднократные приказания, на посланные ему многочисленные подкрепления, упорно не переходил в наступление и таким образом подарил неприятелю два дня.

Однако почему же Куропаткин своим личным вмешательством не старался исправить роковые, по его собственному признанию, ошибки своих подчиненных?

Почему в эти критические моменты, когда решалась участь не только сражений, но и всей кампании, он не переехал на угрожаемые пункты и не принял лично командования над войсками, как это делали в подобных случаях все настоящие полководцы? Объяснение, что это происходило от нежелания Куропаткина ограничивать самостоятельность частных начальников, не выдерживает никакой критики. Ведь не стеснялся же Куропаткин в другое время распоряжаться даже охотничьими командами и отдельными пушками.

Нет, это удивительное "непротивление злу" может быть объяснено лишь тем, что Куропаткин избегал чересчур ответственных положений. Принять в критический момент сражения непосредственное командование войсками на решительном пункте — это значило возложить на себя одного, нераздельно, всю тяжесть ответственности за последствия. Между тем, оставаясь в стороне лишь верховным руководителем, можно было все-таки оправдаться тем, что план был прекрасен, но Бильдерлинг, Штакельберг и Каульбарс напутали и тем испортили все дело.

После каждого неудачного сражения производилось формальное следствие для разыскания виновных. Однако Куропаткин делал это не для того, чтобы удалить из армии неспособных генералов (что было бы вполне понятно и чрезвычайно полезно), а лишь с целью заготовить оправдательные документы для будущей истории. Тем же недостатком гражданского мужества объясняется и крайняя снисходительность Куропаткина к подчиненным.

Корпусной командир, доказавший свое полнейшее незнание военного дела, совершенно не щадивший кровь и пот русского солдата, ненавидимый войсками до такой степени, что одно время даже опасались, как бы не было покушения на его жизнь; еще один командир корпуса, цинически выражавший свое равнодушие к делу войны, заслуживший в армии репутацию панического генерала, всегда первый при отступлении, каждый раз покидавший своих соседей на произвол судьбы; некоторые другие начальники, круглые невежды в военном деле, иногда даже заведомые трусы... Все это остается на своих местах; все это награждается крестами, звездами и золотым оружием!

Куропаткин открыто говорил про одного командующего армией, что по своей тупости он не способен командовать даже батальоном, а между тем тот же Куропаткин писал этому генералу письма, уговаривая его остаться в армии.

Чем объяснить эти факты? Может быть, излишней добротой Куропаткина?

Нет, просто опасением, как бы эти генералы, особенно имеющие связи, будучи высланными из армии, не повредили ему в Петербурге.

Следя одним глазом за неприятелем, Куропаткин все время имел другой глаз обращенным на Россию. Он непрерывно думал о том, как настроены к нему правительственные сферы, что говорят о нем в придворных кругах, что пишут в газетах, какого мнения о нем русское общество... Он все время желал всем нравиться и угождать.

У Куропаткина, при всех его бесспорных достоинствах, отсутствовала та гордая, бесстрашная самостоятельность, которой отличался, например Барклай, когда при условиях, бесконечно более тяжелых, наперекор мнению правительства, народа и армии, пренебрегая клеветою и интригами, заклейменный именем изменника, он неуклонно выполнял свой план в надежде, что впоследствии беспристрастная история воздаст ему должное. По складу ума и характера Куропаткин мог быть идеальным интендантом армии, пожалуй даже хорошим начальником штаба при талантливом главнокомандующем, но отнюдь не полководцем. Для последнего у него не хватало: силы творчества, непреклонной решимости и величия души, без коих немыслим полководец.


ОглавлениеДалее

 

rss
Карта