VI

 Тактика

Несмотря на все выгоды, представляемые обороной (укрепленные позиции, измеренные расстояния, укрытие войск от огня и т.п.), истинное военное искусство всегда признавало наступление главным видом боя. Даже в тех случаях, когда крайность заставляла прибегать к обороне, военное искусство требовало, чтобы оборона была активная, то есть, чтобы она являлась подготовкой для перехода в решительный момент к наступательным действиям...

Главное преимущество наступления перед пассивной обороной заключается в том, что наступающий все время держит в своих руках инициативу, то есть приводит в исполнение свой собственный план, подвергаясь при этом несравненно меньшим случайностям. Наоборот, слабость пассивной обороны в том, что обороняющийся всецело зависит от воли противника: ему приходится разгадывать его намерения и своевременно парировать их, для него бой состоит из целого ряда неожиданностей. Кроме того, наступление обыкновенно поднимает нормальные силы войск, а оборона понижает их.

Вот причина, по которой современная теория рекомендует наступление даже слабейшей стороне; вот почему уставы всех западноевропейских армий проникнуты наступательной тенденцией и все воспитание войск на Западе ведется в наступательном духе.

Японцы, со свойственным им ясным пониманием дела, прочно усвоили эти идеи, тем более что они вполне отвечали смелому, полному инициативы характеру их нации. В продолжение всей кампании, начиная от неожиданного нападения на Порт-Артурскую эскадру и кончая Мукденом, японцы не выпускали инициативы из своих рук. Даже в тех двух случаях, когда мы делали попытки к переходу в наступление (Шахэ и Сандепу), японцы, разгадав наши намерения, тотчас же сами перешли к контратакам.

Без сомнения, и в русской армии понимали огромные преимущества наступательного образа действий. Однако использовать их не удалось: во-первых, по причине нашей неготовности к войне, а во-вторых, вследствие отсутствия даровитого полководца и хорошего командного состава.

Затем, как в Западной Европе, так и в Японии, еще в мирное время (несмотря на полное признание той несомненной истины, что успех на войне зависит главным образом от моральных сил) тщательно следили за развитием техники, стараясь использовать для военного искусства каждое изобретение ее, применяя все действия войск к созданным ею новым факторам.

После вооружения армий магазинными ружьями, скорострельной артиллерией и большим количеством пулеметов все военные уставы, начиная с германского, выдвинули тот основной принцип, что "бой пехоты решается действием огня". Этот принцип не отвергает штыка, но он смотрит на него лишь как на исключительное средство, признавая, что при нормальных условиях бой будет начинаться и кончаться действием огня. Во время последней войны японцы, в случае необходимости, дрались и на штыках, но они прибегали к этому оружию лишь тогда, когда им удавалось своим огнем совершенно подавить огонь противника или когда вследствие условий обстановки (темная ночь, внезапное нападение и т.п.) стрельбу совсем нельзя было производить.

Признав, что центр тяжести боя лежит в огне, а не в штыке, современная теория сообразно с этим изменила и самый способ действия войск. Появились густые стрелковые цепи; первые линии резервов исчезли; наступление в сфере огня стало производиться уже не целыми частями по команде, а в одиночку, где шагом, где бегом, а где и посредством перепалзывания. Отдельный солдат получил огромную самостоятельность: он продвигается вперед, применяется к местности, выбирает цели для стрельбы, производит огонь, поддерживает связь с соседями, одним словом, сознательно стремится к достижению известной цели. Даже в резервах и там передвижение от одного закрытия к другому происходит в одиночку.

При медленном развитии боя, растягивающегося обыкновенно на несколько дней, наступающий зачастую прибегает к содействию полевой фортификации, дабы закрепить за собою занятое пространство.

С изобретением угломера артиллерия уже не располагается на высотах, а начинает выбирать себе позиции совершенно закрытые, и только отдельные наблюдатели, да и то со всевозможными предосторожностями, помещаются на вершинах гор.

Вследствие того что при описанном способе наступления достигается почти полная "пустота" поля сражения (ибо нигде не видно хоть сколько-нибудь значительных целей), поневоле приходится вместо точного прицельного огня прибегать к обстреливанию площадей, стараясь количеством выбрасываемого металла вознаградить малую меткость.

При теперешних растянутых позициях и необычайной силе огня (что до крайности затрудняет деятельность ординарцев) для управления войсками широко применяются телеграф, телефон и гелиограф.

Наконец, так как, несмотря на все перечисленные меры, фронтальное наступление все-таки представляет огромные затруднения, то прибегают, гораздо чаще, чем прежде, к демонстрациям, охватам и обходам, что придает особое значение подвижности войск.

Такова в общих чертах та тактика, которая еще до войны была шаг за шагом разработана в Западной Европе и которую японцы с таким блестящим успехом применили на практике.

Россия одна оставалась в стороне от этого общего движения. В последние пятнадцать лет в нашей армии непоколебимо царил авторитет покойного Драгомирова. Еще в шестидесятые годы, выдвинув забытые суворовские принципы, Драгомиров своей талантливой деятельностью много способствовал разрушению механических форм николаевской системы воспитания войск. Затем, в последующее время, он горячо восстал против тех материалистических тенденций, стремившихся умалить роль "духа" на войне, которые стали обнаруживаться в военном деле под влиянием огромного прогресса техники. Однако, увлекаясь этой борьбой, Драгомиров, как человек чрезвычайно страстный, постепенно впал в другую крайность. Он стал считать технические нововведения не только делом совершенно второстепенным, но до некоторой степени даже вредным, так как, по его мнению, они угашали дух. Все это были, на его взгляд, лишь "пустопорожние усовершенствования".

Когда было изобретено магазинное ружье, то Драгомиров горячо восстал против проекта перевооружения нашей армии. Вот что писал он по этому поводу: "Народился новый военный призрак в Европе - магазинные ружья; Франция, Австрия, Германия и Италия приняли: не принять ли и нам? По логике панургова стада их принять следует: ибо если приняла Европа, как же не принять нам? Ведь то Европа, ведь с ранних лет учили нас, что нам без немцев нет спасения".

По мнению Драгомирова, приняв магазинные ружья, "в старшем классе (т.е. в Европе), маху дали".

Сторонников нового оружия он называл пренебрежительно "огнепоклонниками".

К счастью, на этот раз восторжествовала "логика панургова стада", и магазинные ружья, хотя и с значительным опозданием, были введены в нашей армии. Хороши бы мы были, если бы при всех остальных наших недостатках вышли на войну еще и с однозарядным ружьем!!

Затем, с появлением скорострельной артиллерии, Драгомиров восстал и против нее, что было одной из причин, почему русская армия так поздно (некоторые части только во время войны) получила новые орудия. Это обстоятельство лишило наших артиллеристов возможности заблаговременно ознакомиться со свойствами скорострельной пушки, и, кроме того, вследствие задержки перевооружения наша артиллерия осталась на время войны без ударного снаряда, что сделало ее бессильной против всякого рода естественных закрытий.

Когда, несколько лет тому назад, по примеру некоторых европейских армий у нас был поднят вопрос о щитах для артиллерии, то Драгомиров подверг авторов этого проекта осмеянию, дав им презрительную кличку "щитопоклонники" и упрекая в том, что у них уж очень сильно "говорит шкура". На это генерал Войде остроумно возразил, что предложение щита столь же мало свидетельствует о трусости автора, сколь отрицание его доказывает храбрость критика. Между тем во время войны лучшие наши артиллеристы говорили мне, что щит был бы весьма полезен для артиллерии.

Относительно пулеметов, получивших еще до последней войны такое широкое распространение в европейских и японской армиях, генерал Драгомиров говорил: "Я считаю пулеметы нелепостью в полевой армии нормального состава". Вследствие такого категорического и авторитетного заключения русская армия выступила на войну без пулеметов. Однако, испытав на себе огромную силу этого нового оружия, мы стали их поспешно выписывать, даже на экономические суммы полков, но, к сожалению, было уже поздно.

Наконец, про телеграф и телефон, без коих, при современных условиях, было бы чрезвычайно трудно управлять большими массами войск и особенно руководить стрельбою артиллерии, генерал Драгомиров говорит, что они "суть средства только вспомогательные, а главным орудием как для донесений, так и для передачи приказаний всегда останутся живые люди, т.е. ординарцы".

Одним словом, какое бы новое изобретение техники ни появилось в военном деле, Драгомиров всегда восставал против него. Вместо того, чтобы пользоваться новыми материальными факторами для облегчения работы духа, он всегда противополагал материю и дух как две враждебные силы.

То же направление сказалось и в обучении войск. Основной принцип Драгомирова заключался в том, что в бою огонь есть лишь средство подготовительное, решающая же роль принадлежит штыку.

По его мнению, "первейшая забота всякого начальника в огневой период боя — это сбережение резервов к периоду свалки".

Весьма естественно, что войска, получившие такое воспитание, все время стремились как можно скорее сойтись на штык и расплачивались за эти порывы колоссальными потерями.

Драгомиров учил, что при наступлении боевой порядок должен состоять из редкой цепи, которой должно быть воспрещено ложиться, а тем более окапываться, и из следующих непосредственно за нею сильных частных резервов.

Даже после опыта войны в одной из своих последних статей, Драгомиров повторил: "Я был всегда убежден, что при наступлении цепь должна быть редка; во-вторых, не должна никогда ложиться. Это мое убеждение высказываю здесь еще раз, хотя и знаю, что это ни к чему не поведет, так как противно инстинкту самосохранения". И далее: "Долго придется наступать части, если она поползет на брюхе с расстояния 3-4 верст (никто и не говорит о том, что нужно все время ползти), да еще по дороге будет окапываться! Очень уж сильно шкура говорит у господ, проводящих подобные нелепости".

Прибыв на театр войны, новые войска обыкновенно начинали с применения указанных драгомировских приемов; но затем, после первого же сражения, отказывались от них: редкие цепи, даже производя самый частый огонь, оказывались неспособными бороться с тем ураганом свинца, который выпускал неприятель; ближние резервы, не принимая никакого участия в огнестрельном бою, тем не менее несли огромные потери; цепь, исполнявшая приказания начальства никогда не ложиться, обыкновенно очень скоро ложилась вся, но уже для того, чтобы более никогда не вставать...

Перед войной у нас было принято располагать батареи на высотах. Однако, узнав из горького опыта, что такой способ расположения артиллерии ведет к верному ее уничтожению, наши артиллеристы перешли к закрытым позициям и к стрельбе при помощи угломера.

По отношению к ружейному огню руководящим правилом Драгомирова было стрелять редко, да метко. С этой целью он советовал привить солдату убеждение, что не только в сомкнутом строю, но и в цепи "он не может сам распоряжаться своим огнем". По наставлению Драгомирова начальники в цепи должны все время руководить стрелками в выборе целей и в определении расстояний; им предписывается по возможности назначать "мгновения для выстрела"; наконец, они должны приказывать прекращать огонь, когда результаты его не окупаются тратой патронов; короче, рекомендуется лишить стрелков почти всякой самостоятельности.

Затем Драгомиров учил, что не стоит открывать одиночный огонь: по отдельным людям — дальше чем на 400 шагов, по кучкам — дальше чем на 800 шагов, а на расстояния еще большие следует стрелять только по массам и притом преимущественно залпами.

Если в точности исполнять это наставление, то при теперешних условиях пришлось бы почти совсем не стрелять, предоставив неприятелю возможность безнаказанно к нам приближаться.

Один ротный командир, кажется из усердных учеников Драгомирова, очень картинно описывает свое критическое положение: "Уже за две версты от противника потери от огня действительны. Об этом убедительно и наглядно говорит убыль в роте, а уже за одну версту огонь ружейный достигает огромной силы. Что же делать, если следовать нашему уставу —не открывать огня с дальних дистанций? Противник не признает нашего устава и засыпает огнем. Стрелять по крупным целям? Но где эти крупные цели, когда никого и ничего не видно?.."

Действительно, какая дерзость: японцы осмеливаются игнорировать нашу доморощенную тактику!!

Впрочем, очень скоро и мы ее отвергли. По крайней мере полк, в котором находился указанный выше ротный командир, в сражении под Ляояном выпускает уже миллион двести тысяч патронов, так же действуют и другие, уже обстрелянные части.

В конце концов под влиянием кровавых уроков все наши войска начали понемногу усваивать себе японский способ действий, то есть ту тактику, которая еще до войны была выработана в Западной Европе.

Принятие этой тактики не помешало нам, когда нужно, ходить и в штыки, как это показывает хотя бы пример зарайцев и моршанцев, которые в темную ночь, с 28 на 29 сентября, после жестокого рукопашного боя, не сделав ни одного выстрела, овладели укрепленной деревней Ендоу-ни-улу.

Любопытно выяснить относительное значение каждого из трех родов оружия в современных сражениях.

Господствующая роль, бесспорно, принадлежит пехоте: на нее падает почти вся тяжесть боя; она наносит неприятелю главное поражение и сама несет при этом колоссальные потери, иногда доходящие почти до полного уничтожения целых частей.

Артиллерия является для пехоты серьезным вспомогательным средством, хотя потери от ее огня в несколько раз слабее убыли от ружейных пуль. Что касается ее собственных потерь, то общий процент их за всю кампанию несравненно ниже, чем в пехоте.

Роль кавалерии, в сфере тактики, в настоящее время весьма невелика Постепенное усовершенствование огнестрельного оружия совершило свое дело. В эпоху Фридриха Великого кавалерия безраздельно царила на полях сражений; в эпоху Наполеона I она иногда решала участь битв; во время Франко-Прусской кампании ей еще удавалось, хотя и ценой огромных потерь, на короткое время задерживать наступление пехоты; в последнюю же войну ни в одном сражении не было даже ни одной атаки в конном строю.

Говорят, что во время второго рейда генерала Мищенко кавалерии где-то удалось рассеять пехотное прикрытие японского обоза и что одна казачья сотня едва не взяла японскую батарею. Однако, принимая указанные факты на веру, все-таки приходится признать, что они представляют лишь частные эпизоды, ничтожные стычки, из коих смешно делать общий вывод о боевой роли кавалерии.

Вопреки учению Драгомирова трезвая действительность показывает, что кавалерийские массы уже не находят себе более применения в современных сражениях: во-первых, потому, что при описанной выше пустоте полей битв кавалерии не представляется никаких сомкнутых частей для удара, а во-вторых, оттого, что при теперешней силе огня каждый появившийся эскадрон будет немедленно уничтожен.

Во время сражения кавалерия обыкновенно ограничивается наблюдением за флангами, а после победы ее задача должна состоять в преследовании разбитых неприятельских войск, что вносит панику в отступающие колонны и особенно обозы противника.

На театре войны, конечно при особо благоприятной обстановке, кавалерия может сильно беспокоить неприятеля, делая быстрые набеги на его коммуникационные линии.

Что касается разведывательной службы, то при существующих условиях кавалерии чрезвычайно трудно проникнуть в глубь расположения противника. Японская армия обыкновенно прикрывала себя целой сетью небольших сторожевых отрядов, состоявших из пехоты и кавалерии, к которым в некоторых случаях были приданы орудия. Эти отряды занимали господствующие вершины, узлы дорог и важнейшие деревни. Таким образом японская армия была прикрыта как бы завесой, прорвать которую, при современной дальности и действительности ружейного огня, нашей кавалерии не удавалось, вследствие чего группировка и передвижения японских войск (позади этой завесы) оставались для нее тайной. При подобной обстановке важнейшие сведения доставлялись не кавалерией, а шпионами. Японцы почти не имели кавалерии, а между тем, благодаря искусной организации шпионской службы, были всегда прекрасно осведомлены о нашем положении.

Общая убыль русской кавалерии за последнюю войну выражается в совершенно ничтожных цифрах, да и эти потери она понесла по большей части тогда, когда действовала в пешем строю.

Современная тактика, придающая, как сказано выше, огромное значение подвижности, выдвигает на сцену новый род войск, которому в будущем суждено играть крупную роль, — ездящую пехоту.

Зачатком ее являются наши конно-охотничьи команды, оказавшие во время войны такие неоценимые услуги. Обладая подвижностью кавалерии и вместе с тем полной способностью вести бой в пешем строю, ездящая пехота может быть чрезвычайно полезна во многих случаях войны, и особенно для действий на фланги и тыл неприятеля.

В заключение этой статьи мне остается сказать следующее.

Огромные потери, которыми в настоящее время сопровождается наступление пехоты; чрезвычайная продолжительность теперешних сражений; большая самостоятельность рядового бойца, надолго выходящего из-под надзора офицера, — все это требует от солдата особого мужества и развития.

С другой стороны, современный начальник, в несравненно большей степени, чем прежде, должен обладать умением маневрировать, иначе даже большой численный перевес не даст успеха, а поведет лишь к напрасным потерям.

Одним словом, наперекор господствовавшему до сих пор во всех армиях течению современная тактика выдвигает на первый план не количество, а качество войск.


ОглавлениеДалее

 

rss
Карта