VII

 Академия генерального штаба

В России нет высшего учебного заведения, которое было бы поставлено в такие исключительно благоприятные условия в смысле предварительной подготовки слушателей, обстановки преподавания и материальных средств, как академия генерального штаба

Огромные служебные преимущества, которыми пользуются офицеры этой корпорации не только в армии, но и в других сферах государственной службы, вызывают большой наплыв желающих поступить в академию. За исключением сравнительно малого числа офицеров с образованием юнкерского училища огромное большинство поступающих прошло курс средней школы и затем военного училища, а некоторые офицеры имеют дипломы высших учебных заведений, военных и гражданских. Вся эта масса, обыкновенно раза в три превосходящая число имеющихся в академии вакансий, независимо от полученного ею образования, подвергается конкурсному экзамену из полного курса кадетского корпуса и военного училища.

Таким образом, для поступления в академию офицер уже в зрелом возрасте, снова и основательно, проходит весь среднеобразовательный курс.

Благодаря подобному порядку академия получает контингент слушателей с такой серьезной подготовкой, которой далеко не имеют студенты наших университетов. Офицер генерального штаба, пишущий с ошибками, не умеющий связно выражать своих мыслей, не знающий географии и т.п., невозможен, между тем как, по авторитетному свидетельству статс-секретаря Муравьева и председателей всех судебных учреждений империи, лица, окончившие наши юридические факультеты, даже после пятилетних практических занятий при судах зачастую отличаются широкою безграмотностью во всех смыслах этого слова.

Затем, обстановка преподавания в академии не имеет ничего общего с тем, что происходит в стенах других учебных заведений. Офицеры являются в академию с серьезным желанием работать. Зная, что из числа поступивших по конкурсному экзамену всего около трети попадет впоследствии в генеральный штаб, они трудятся из всех сил, чтобы оказаться в числе немногих избранных. Кроме того, слушатели академии люди дисциплинированные, приученные к порядку.

Наконец, что касается денег, то правительство, хорошо понимая огромное значение академии для армии, не жалеет на нее материальных средств. Итак, академия генерального штаба получает в свое распоряжение хорошо подготовленный состав слушателей, проникнутых самым искренним желанием работать, совершенно спокойную обстановку для научных занятий и богатые материальные средства.

Как же пользуется она этими исключительными условиями? Прежде всего каждого поражает бессистемность академического преподавания. Программы всякого учебного заведения, и особенно высшей профессиональной школы, должны быть строго обдуманы как в целом, так и в частях. Выбор наук для изучения, объем преподавания, не только каждой из них, но даже различных научных отделов,— все это должно вытекать из известной руководящей идеи, составлять в совокупности цельную учебную систему.

Ничего подобного мы не видим в академии. Попадет туда "трудолюбивый" профессор, и на практике никто не препятствует ему искусственно раздувать свой курс, включая в него всевозможные свои "произведения" и обременяя память учащихся совершенно нелепыми деталями; нет в академии соответствующего специалиста, и самые важные отделы совсем не изучаются. Например, курс истории военного искусства в эпоху первой революции переполнен подробностями вроде следующих: "Рыжебурая и светло-чалая лошади не принимались вовсе в немецкую кавалерию", Тост лошадей указывался для шеволежерного полка от 14 фауст (0,344 фт.) 3 д. до 15 фауст, для гусарских полков от 14 фауст 2 д. до 14 фауст 3 дюймов", "В среднем на день отпускалось верховой кавалерийской лошади 7,691, а военно-упряжной лошади 3,841 килограмма овса", "Шеволежеры имели травяно-зеленые мундиры и лейбель с пунцово-красною подкладкою и такими же выпушками", "Гренцгусары носили вместо долмана весту с рукавами из травяно-зеленого сукна с краповокрасными отворотами и без шнуров"(??!!)

Наряду с этим в академии до последнего времени в течение целых десятков лет совсем не изучали русского военного искусства. Только с 1894 года начали понемногу вводить в курс различные отделы этого предмета, но и по сие время еще не возвысились до Отечественной войны, которая пока еще остается в проекте.

Таким образом, офицеры выходили из академии, зазубрив разные глупости из революционной эпохи и не имея никакого понятия о Суворове и Кутузове!!

Бывший начальник академии генерал Леер неоднократно говорил мне, что наши курсы военного искусства представляют огромную мусорную кучу, куда каждый несет свои отбросы. К сожалению, покойный Леер, при всех своих заслугах, отличался полнейшей бесхарактерностью и потому не только не вымел накопившегося мусора, но, наоборот, напустил в академию таких "ученых", которые окончательно ее засорили.

Если в таком хаотическом состоянии находится фундамент—главная основа академического преподавания, то какой же системы можно ожидать от так называемых второстепенных предметов!

Лет пятнадцать тому назад из общеобразовательных наук в академии проходили астрономию, геологию и историю XIX века; потом в разное время пробовали ввести психологию, славяноведение и международное право; в настоящее время от всего этого осталась лишь история ХIХ века, но зато изучаются государственное право, история России и иппология. Почему выбирались именно эти, столь мало имеющие между собою общего, науки; почему они сменяли друг друга—остается непонятным.

Затем, каждого поражает оторванность академии от жизни. В то время как все высшие военные школы Европы идут во главе быстро развивающегося военного дела, наша академия как бы замерла в своих отживших, неподвижных формах.

Офицеров заставляли заучивать переправы на какой-нибудь давно пересохшей речке, запоминать количество баранов и свиней, приходящихся на одну квадратную версту в Галиции, а между тем никто не позаботился познакомить их, хоть в самых общих чертах, с Маньчжурией, где русской армии в действительности пришлось вести войну. Слушателей академии спрашивали о том, сколько золотников соли на человека возится в различных повозках германского обоза, каким условиям должна удовлетворять ремонтная лошадь во Франции; но организация японской армии оставалась для нас тайной до такой степени, что перед моим отправлением на войну главный специалист по этому предмету категорически заявил мне, что Япония не может выставить в Маньчжурии более 150 тысяч человек. Занимаясь пустословием о воображаемой тактике Чингисхана и фантастической стратегии Святослава, академические профессора в продолжение целой четверти века не успели даже критически исследовать нашу последнюю турецкую войну, ошибки коей мы с точностью повторили теперь на полях Маньчжурии. Следуя раболепно и подобострастно, но без всякого смысла и рассуждения в хвосте Драгомирова, представители нашей официальной военной науки прозевали те новые приемы военного искусства, которые под влиянием усовершенствований техники зародились на Западе. По справедливому замечанию известного французского писателя генерала Негрие, "русская армия не захотела воспользоваться ни одним уроком последних войн". Вообще, академия генерального штаба, вместо того чтобы служить проводником новых идей в войска, все время упорно отворачивалась от жизни, пока сама жизнь не отвернулась от нее.

Однако бессистемность академической программы и отсталость отдельных курсов являются несравненно меньшим злом, чем те методы преподавания, которые господствуют в академии.

От начальника в бою главным образом требуется: здравый смысл, инициатива и твердый характер.

Все академическое преподавание, весь режим академии поставлены так, что эти редкие дары природы систематически ослабляются.

Здравый смысл затемняется схоластическим способом изложения науки. Военное искусство — дело живое и практическое, а потому теория его, вместо того чтобы витать в облаках метафизики, должна находиться в постоянном и непрерывном общении с жизнью, должна быть краткой и ясной. В изложении талантливого, действительно знающего дело специалиста самые сложные вопросы являются простыми и понятными. Наоборот, жалкая бездарность, соединенная с отсутствием настоящих живых знаний, обыкновенно старается свои убогие мысли облекать в трудно доступные пониманию формы, наивно полагая, что в этом-то и заключается ученость.

Таким именно характером отличается большинство академических руководств по военному искусству: самые простые вещи расписаны на многих страницах; для доказательства очевидных истин призваны на помощь философия, психология и другие науки; часто встречаются ссылки на первоисточники и архивы, которыми авторы, безусловно, не пользовались; классификация доходит до карикатуры, сводя изложение каждого вопроса к бесчисленному множеству искусственно придуманных пунктов. Даже цельное человеческое существо и то в академии генерального штаба расчленили на "единичного человека, массового человека, волевого человека, умного человека, духовного человека, физического человека", и все это только для того, чтобы потом из всего этого винегрета составить какую-то "коллективную единицу человека", свободную от "духовно-волевых погрешностей".

Например, вот как излагается в академическом учебнике простой и совершенно понятный вопрос об организации войск:

"Свойство природы боя как явления стихийно-волевого, значение между орудиями, элементами боя—человека, господство его в серии этих элементов, огромное преобладающее значение и влияние в бою морального элемента, духовной стороны главного орудия боя человека— все это, в общей совокупности, указывает, что духовно-волевая сторона человека, как единичного, так и массового, должна лечь в основание всех вопросов воспитания и обучения, а равно и вопроса составления коллективной единицы человека, то есть в организации массового человека, масс, в организации отрядов, то есть вообще во всех вопросах организационных".

Затем, второе качество, необходимое для начальника на войне, — сознательная, не боящаяся ответственности инициатива, безжалостно подавляется в академии.

Отвечая на экзаменах, офицер должен точно придерживаться учебника; высказать какой-нибудь самостоятельный взгляд, противоположный взгляду профессора, гораздо опаснее, чем совсем не знать вопроса.

Даже при разработке так называемых тем (предполагающих самостоятельный труд) офицер поставлен в необходимость думать не о составлении по исследуемому вопросу своего собственного мнения, а о том, чтобы как-нибудь не разойтись во взглядах со своими оппонентами, что столь легко в такой неточной области знания, как военное искусство. Тема готовится специально для известных оппонентов. Если оппоненты меняются, то она немедленно переделывается, зачастую в диаметрально противоположном смысле.

Самый разбор тем совсем не имеет характера научного собеседования, а скорее похож на те замечания, которые придирчивый начальник делает своему подчиненному после строевого смотра Оправдание еще иногда допускается, но возражение считается нарушением дисциплины.

Наконец, твердость характера — третье основное качество для будущего боевого начальника — расшатывается гнетом того полицейского режима, который господствует в академии.

Лет пятнадцать тому назад, в мои учебные годы, там безраздельно царил полнейший и бесконтрольный произвол. Нам не считали даже нужным сообщать отдельные баллы за занятия дополнительного курса, от которых почти исключительно зависела наша судьба; ограничивались тем, что по окончании всего академического курса делопроизводитель по учебной части читал окончательные средние баллы и на основании их объявлял, кто из офицеров причислялся к генеральному штабу и кто возвращался обратно в свою часть. Путем каких математических выкладок получался этот, определяющий всю будущую карьеру офицера, средний балл — нам было неизвестно. Это оставалось тайной академической канцелярии!!

Для офицера, обучавшегося в академии, не только начальник ее, но и делопроизводитель по учебной части, профессора, штаб-офицеры, преподаватели, отчасти даже выслужившиеся из писарей чиновники, — все это было начальство, от которого в известной степени зависела будущность. В отношениях административного и учебного персонала к учащимся проявлялась чрезвычайная грубость, такое хамство, которое возмущало даже нашего забитого, не избалованного особой куртуазией армейского офицера. С этим дисциплинарным гнетом была крепко связана система негласного надзора, доносов и анонимных писем. Одним словом, академия моего времени представляла какое-то причудливое сочетание дисциплинарного батальона с иезуитской коллегией.

С тех пор некоторые частности изменились, но люди опытные говорят, что далеко не всегда в лучшую сторону.

Полная неуверенность в своей судьбе, часто оскорбляемое самолюбие и постоянное состояние боязни чрезвычайно вредно влияют на нервную систему. К этому присоединяется переутомление как последствие непомерно разросшихся, ложащихся почти исключительно на память, академических курсов и массы совершенно не нужных практических работ. В результате мы видим в академии: обмороки во время экзаменов, душевная болезнь, а иногда и случаи самоубийства. Я припоминаю один особенно неудачный год, когда в академии произошло семь или восемь несчастных случаев. На указанный факт обратили внимание даже иностранцы. Так, в справочном немецком издании Цеппелина прямо сказано, что большинство офицеров русского генерального штаба имеют расстроенную нервную систему.

Итак, наша академия генерального штаба затемняет здравый смысл, подавляет инициативу и расслабляет характер своих учеников.

Из сказанного понятно, почему способные и самостоятельные, но отличающиеся пылким характером офицеры зачастую покидают академию до окончания курса. Офицеры даровитые, но более спокойные, на время сжимаются, для того чтобы, по выдержании академического искуса, как хорошая стальная пружина, снова расправиться. Что касается массы средних людей, то они в большей или меньшей степени обезличиваются, коверкаются и в таком виде выпускаются в генеральный штаб.

Из среды самой академии один из разумных ее профессоров заявил: "Академия обветшала и нуждается в полном внутреннем обновлении и переустройстве".

Это мнение, и притом в самой категорической форме, поддержат, конечно, все участники последней войны, своими глазами видевшие совершенно неудовлетворительную подготовку офицеров нашего генерального штаба.

Для преобразования академии, на мой взгляд, прежде всего необходимо:

1) Удалить из нее добрую половину теперешних профессоров, причем для чтения лекций по таким прикладным отраслям, как тактика отдельных родов оружия, железнодорожное дело, организация службы генерального штаба и т.п., приглашать заявивших себя на практике специалистов.

2) Установить в академии человеческие отношения, свойственные высшему учебному заведению.

3) Пересмотреть и привести в систему программы по военным предметам, выбросив все лишнее, составляющее лишь напрасный балласт для памяти.

4) Усилить преподавание общеобразовательных предметов, введя в курс на одинаковых правах с военными науками: всеобщую и русскую историю в широком объеме; государственное право; международное право; общую статистику и политическую экономику.

5) Сократить до возможного минимума ситуационное черчение и съемки, выбросить все "рукоделия", вроде "поднятия карт", иллюминовки планов, наклеивания дислокационных знаков и т.п.; взамен этого расширить тактические задачи, военную игру и полевые поездки.

6) Требовать от офицеров, поступающих в академию, хорошего практического знания по крайней мере одного иностранного языка (французского, немецкого, английского или японского); для усовершенствования в этом отношении, по окончании академии, давать заграничные командировки, подобно тому, как это практикуется в Германии. В заключение я выражаю свое глубокое убеждение, что никакое преобразование генерального штаба невозможно до тех пор, пока не будут в корне изменены архаические порядки нашей бурсы.


ОглавлениеДалее

 

rss
Карта